«свое» в мир «других»: «Очень нужен я там, в темноте. Ничего, распогодится!» Без обращения этих «других» (точнее, наших же детей, но не полюбивших нашу демонстрацию нашей веры) в Церковь Россия не выживет. Наши пять процентов, из которых три четверти — бабушки, не заселят и не отстоят Россию. Значит, надо выйти из тихого покоя келий и пойти на сквозняки площадей и молодежных аудиторий.
Если Церковь сможет выйти за пределы кадильного занавеса, переступить через некоторые свои стереотипы — не догмы, а психологические стереотипы — и обратиться к молодежи и детям на языке, понятном и доходчивом для них, а не для тех, чьи юбилеи мы отмечаем, то в этом случае у этих детей будут дети, а значит, будет будущее и у России.
Тем, кто не смог пожертвовать привычным покоем (психологически покойно жить, когда все по «уставу» и «преданиям»), скажу опять по-армейски: «Господа офицеры, я прошу вас учесть — кто сберег свои нервы, тот не спас свою честь!»
Цифра в 60 лет, которые, как кажется, у нас еще есть впереди, может расхолодить: мол, что-нибудь да успеем, придумаем.
Но, во-первых, 60 лет — это по оптимистическому сценарию, предполагающему, что мы будем тихо вымирать сами, без войн и внутренних катаклизмов. (А в такой тихий сценарий поверить трудно, если сопоставить три цифры: 20, 12 и 3.
20 — это процент мировых ресурсов, расположенных на территории России; 12 — процент территории России от территории Земли; 3 — процент жителей России в общем населении планеты. Трем процентам вряд ли дадут контролировать 20 процентов ресурсов.)
Во-вторых, думать о демографической пропасти надо было еще позавчера, сегодня надо действовать. Так врач говорит больному: если все оставить как есть, у вас впереди еще пять лет жизни. Но если вы хотите преодолеть болезнь, то для этого у вас есть ближайший месяц. Потом процесс станет необратимым. Так что если вы сейчас выйдете из больницы и уедете в запланированный вами отпуск, то прогуляете свои последние шансы… И не говорите мне, что отпуск хотите провести на Афоне! Пока еще есть шанс, давайте бороться за вашу жизнь обычными средствами. Если на этом пути нас ждет неудача (а удача или неудача обозначатся очень скоро — уже через месяц), то потом у вас еще будет пять лет для молитв, паломничеств и составления завещания.
Вот так же неравномерна значимость оставшихся нам 60 лет. Ближайшие 5—10 лет определят всю будущую историю: останемся мы в ней или уже к концу начавшегося столетия уйдем в мир преданий и о нас будут писать диссертации так же, как сегодня их пишут о печенегах и шумерах.
Для меня это и личный вопрос: мне самому осталось 5—10 лет активной миссионерской жизни. Неужто так до конца и придется оправдываться и «партизанить»? Ибо каждая моя поездка, книга, статья и лекция есть плод или моей инициативы, или зова конкретной церковной общины, но никогда не заказ и не помощь Патриархии. И при том изрядную долю своих сил и нервов приходится тратить на опровержение диких и враждебных слухов, сеемых обо мне в некоторых православных же кругах.
От каждого церковного человека сегодня зависит выживание русского народа. Даже от бабушки-прихожанки. Тут уж прямой долг каждого приходского священника объяснить ей: в ту секунду, когда ты выгнала девушку из храма (за ее джинсы, косметику, безплатковость), ты стала убийцей пяти детей. Цена вопроса тут никак не ниже. Ведь по печальным данным статистики, российская женщина в среднем за свою жизнь проходит через пять абортов. Девчонка, оскорбленная в храме, скорее всего, и далее будет строить свою жизнь параллельно Церкви, а значит, не внимая евангельским заповедям и тем более церковной проповеди о гибельности абортов. Она останется неверующим светским человеком. И судьба ее будет среднестатистической со всеми абортами, причитающимися на статистическую единицу… Но в этом ее неверии и в этой ее бездетности вина будет не только ее, но и того, кто перекрыл ей возможность церковного обновления.
Ответственность вообще на каждом церковном человеке. Я сейчас на всех своих встречах говорю: люди, православные, от вас самих ведь зависит, какие сплетни вы потом будете пускать по городу об этих наших встречах. Если вы пойдете легким путем и будете искать, к чему придраться — «а Кураев так сказал, а еще он такой анекдот рассказал» и т. д., — это будет означать, что вы вставляете штыки в дело православного миссионерства.
Церковь выживет и при смерти России. Православие старше России и может оказаться долговечнее России. Православие точно доживет до конца мировой истории. А о России такого не сказано. Россия без Православия жить не может, а вот Православие без России — может. Может быть, плохо, но оно будет жить, потому что Православие — вселенская вера. Если не станет России, Православие на некогда русской земле все равно останется.
Но в каком качестве будет жить Церковь без России?
Вымрут семьи русских атеистов. Останется жить малое число православно-многодетных семей. Возможно, в Московском Халифате мой преемник не сможет читать лекции в МГУ. Но храм, где я служил, останется, и в этом храме православные будут спокойно служить и молиться. Статус православных в Московском Халифате конца XXI века будет, как у христиан в арабских халифатах эпохи Иоанна Дамаскина.
И это будет торжеством антимиссионерской церковной идеологии. Вот тут уж поистине, «кого надо — Господь Сам приведет». Миссия будет запрещена. По школам и университетам ходить будет нельзя. Молись и безмолвствуй. Тогда уж точно жизнь православных будет тождественна жизни храма: молитвы, отпевания, венчания, крестины — и все. Если вас такая картинка устраивает[347] — пожалуйста. Кусайте меня и дальше. А я слишком имперский человек, я считаю, что у Церкви много дел и за пределами храма и алтаря.
А может, и не будет халифата. И в 2100 году в кафешке напротив Медного всадника один китаец спросит другого: «Лунь Юй, помнишь, дедушка рассказывал нам о таком смешном народе, который жил здесь до того, как мы приехали? Как он назывался? Как это не помню? Помню. Кажется, его звали Джи Гит».
Среди мусульман или язычников, но в самый последний период мы неизбежно окажемся
