Мама бросает на меня предостерегающий взгляд.
— Это действительно ерунда, — говорю я раздраженно. — Я просто… Мне нужна помощь Баша кое в чем, а он не хочет.
— В чем помощь? — спрашивает мама.
— Ни в чем, — говорю я, когда Баш добавляет:
— В преступном сговоре.
— Это не сговор!
— По крайней мере, я — приложение, — настаивает он, перекрикивая мой громкий стон.
— Я думаю, ты имеешь в виду «сообщник»…
— Так ты признаешь это! — победно вопит он.
— Кхм-кхм, — громко перебивает нас мама, и тут все одновременно замечают, что пастор Айк тихо хихикает, опустив голову.
— Что-то смешное? — спрашивает она его голосом, звучащим… Ну, очень по-мамски.
Он кашляет.
— Да. Извините. Немного.
Я бы с удовольствием продолжала злиться на него, но он выглядит по-настоящему смущенным, словно на самом деле надеялся, что его не заметят.
— Пожалуйста, — ворчит моя мать. — Просвети нас.
— Это просто очень мило, — говорит пастор Айк. — То, как вы хорошо знаете друг друга.
— Мы живем вместе, — отвечаю я. Мама бросает на меня взгляд «будь добра, следи за тоном».
— Это еще ни о чем не говорит, — продолжает пастор Айк. — Я видел множество семей, которые ужинают вместе, не говоря ни слова. А в вашем случае совершенно очевидно, что вы друг друга действительно любите.
— Сегодня утром Ви назвала меня идиотским клоуном, — вставляет Баш.
— Это правда, — подтверждаю я. — Я так сказала, и он действительно такой.
— И это мой выбор, — настаивает Баш.
— Вы оба клоуны, — говорит мама.
Пастор Айк снова улыбается.
— Прекрати, — говорим мы ему хором.
— Видите? Это мило, — пожимает плечами пастор, и мама слегка шлепает его по руке.
— Не называй нас милыми…
— Мы не милые, — соглашаюсь я.
— С эстетической точки зрения, это больше похоже на любовное противостояние, — вносит свою лепту Баш.
— М-м, — отвечает пастор Айк. — Ну, в таком случае, мои извинения.
— У тебя есть какие-нибудь советы для моих грешных детей? — спрашивает мама.
— Профессиональные. Как человека духовного.
— Только не цитируйте мертвых белых мужиков, — добавляю я. Мама пинает меня под столом. — Что?
— Ну, — говорит пастор Айк, вытирая рот салфеткой и откидываясь на спинку стула. — Обычно честность — лучшая политика…
— Ха, — восклицает Баш, размахивая вилкой.
— …но, — продолжает пастор Айк, — в социуме ложь имеет определенную антропологическую ценность. Особенно, если она предотвращает боль или оскорбления.
— Ха-ха, — сообщаю я Башу и добавляю пастору Айку: — Теперь скажите ему, что любить свою сестру означает иногда делать ей маленькие одолжения.
— Чтобы избежать боли или оскорбления? — осторожно уточняет пастор Айк.
— Да, почему бы и нет, — отвечаю я, отправляя в рот еще один кусок пасты, замечая, как мама, сидящая напротив, хмурит брови.
— Ну, в конечном счете, ты не можешь контролировать никого, кроме себя, — говорит пастор Айк. — И я считаю, что ты получаешь в этой жизни то же, что отдаешь.
— Что посеешь, то и пожнешь? Очень по-библейски, — замечаю я.
— Это древняя мудрость, — возражает он. — Я не думаю, что ты всегда получаешь это обратно сразу. Иногда требуется много времени, целая жизнь, чтобы вернуть то, что ты отдаешь другим. В лучшем случае это — любовь. — Он смотрит на мою маму и быстро, виновато, отводит взгляд. — В других случаях — порядочность, дружба, доброта…
— Тогда как вы объясните то, что случилось с Иисусом? — спрашиваю я. (Мама снова меня пинает.)
— Он — исключение, — говорит пастор Айк.
— То есть, по вашим словам, это вопрос кармы?
— Карма гораздо сложнее. — Пастор Айк делает глоток воды, затем снова обращает внимание на меня. — Но идеологически эта концепция действительно существует. Природа демонстрирует нам зависимость от баланса — на каждое действие есть равное и противоположное противодействие.
— А что, если не все строго хорошее или плохое, приличное или неприличное, доброе или недоброе? — парирую я. — В конечном счете, то, что я хочу, чтобы сделал Баш, — это для чьего-то блага, а не моего.
— Ничто не бывает черным или белым, — медленно признает пастор Айк.
— Даже добро и зло?
— Да. Многие ошибки религии заключаются в ложной дихотомии.
— Это же богохульство?
— Разве? — отвечает он. — Должна ли вера быть слепой?
— Насколько я знаю, институциональная религия предполагает, что да.
— Институциональная религия — это не вера. Мы наделены совестью, а также свободой воли. Мы делаем выбор. Это как твоя мама, — говорит он, — учит тебя отличать добро от зла, но позволяет самой решать, когда ложиться спать.
— Не впутывай меня в это, — мгновенно откликается мама.
— Так что, любой выбор не является строго хорошим или плохим, — продолжает пастор Айк. — В особенно сложных ситуациях добро даже может причинять боль, а эгоизм — включать в себя доброту.
— Ладно, — я откладываю вилку. — Так что скажете? Должен ли Баш помочь мне, даже если это подразумевает ложь, которая избавит кого-то другого от боли?
— Похоже, это вопрос свободной воли Баша, — спокойно замечает пастор.
— Буууу, — восклицает Баш, молчавший до этого.
— Ладно, чем бы вы там ни занимались, надеюсь, это не что-то противозаконное, — говорит мама. — Если кого-то из вас арестуют, вам придется звонить Лоле и терпеть ее гнев. Вот и все.
— Очень доходчиво, — быстро вставляет Баш.
— С нетерпением жду встречи с вашей бабушкой, — замечает пастор Айк и, глядя на меня, добавляет: — Может, дашь мне какой-нибудь совет?
Я пожимаю плечами:
— Не спрашивайте меня, хороший у нас — Баш.
— Нет, Лола больше любит Ви, — говорит Баш, энергично качая головой.
— Лола любит вас обоих одинаково, — упрекает нас мама.
— Но на меня она кричит чаще, — возражаю я, на что Баш лишь пожимает плечами, ведь на него никто никогда не кричит. Он слишком мил по своей природе. — Еще она заставляет меня улыбаться и постоянно спрашивает о парнях, которых у меня нет. Но вы, типа, мужчина, с которым моя мама на самом деле встречается, — указываю я пастору Айку, — так что это уже шаг в правильном направлении. Просто похвалите ее стряпню, и дело сделано.
Я не осознаю, что дала пастору Айку честный ответ, пока не замечаю, как они c мамой обмениваются взглядами. Этот его взгляд, что бы он ни означал, кажется очень нежным. Как будто за долю секунды между ними прошел целый разговор. Мгновение, в которое их сердца бились в унисон.
Можно было бы преположить, что я почувствую себя одинокой, узнав, что кто-то понимает что-то сакральное о моей матери, но это не так. Я совершенно не чувствую себя опустошенной. Наверное, я чувствую удовлетворение. В полной мере.
***
Позже Баш прокрадывается в мою комнату, будто бы нам снова по пять лет, и мы не можем заснуть.
— Я помогу тебе, — говорит он, забираясь под одеяло и отталкивая меня, чтобы освободить себе место. — Но только потому, что ты была добра к пастору Айку.
— Ага! — ликую я шепотом, — Я знала, что ты тоже так его называешь…
— Но ты должна пообещать, что на этом все закончится, — добавляет Баш. — Как только турнир подойдет к концу, ты должна остановиться.
— Во-первых, я бываю добра к людям, если хочу, — отвечаю я.
— О да, знаю. Ты, как капризный домашний кот.
— Во-вторых, я понимаю. — Вздох. — Я действительно понимаю, Баш. Это будет последнее, что я сделаю, а потом обещаю, что расскажу Джеку правду.
— Всю правду? — Баш поднимает бровь.
— Что это должно значить? Да, я скажу ему, что я — Цезарио, а ты — просто моя бесполезная пешка
— Не это, — он дергает меня за волосы. — Другое.
— Насчет Оливии?
— Нет.
— Ладно, потому что, черт возьми, он и так знает…
Он смотрит на меня несколько секунд, как будто хочет сказать что-то еще, но молчит.
