— И нет никакого спасения? — спросил Роланд.
Казалось, кровь застыла у него в жилах, когда он
услышал дикий вой, звучавший все громче и громче.
— Только одно! — ответил Доэ. — Примите мои условия, и я освобожу вас или умру с вами. Ну, говорите же скорей, и я разрублю ваши ремни. Живей, живей! Слышите, воют как волки. Они уже близко. Давайте руки, я разниму ремни… Хотите или нет?
— Я много отдал бы, чтобы спасти себе жизнь, — ответил Роланд. — Но если я могу купить ее только позором и несчастьем Эдиты, то по мне в тысячу раз лучше смерть!
— Да говорю же вам, вы будете убиты! — горячился Доэ. — Они идут, а у меня нет ни малейшей охоты видеть вас заколотым у меня на глазах. Капитан, решайтесь скорее!
— Я уже сказал вам свое решение и никогда не соглашусь на позор! — твердо сказал Роланд. — Никогда, говорю я, никогда!
Доэ все еще надеялся, что капитан согласится на его условия: пока тот говорил, он уже разрезал ремни на его руках, хотел было разрезать и остальные, как вдруг более десятка диких ворвались в хижину, кинулись на Роланда, выли и поднимали свои ножи и топоры, как будто хотели разрубить его на куски. Таково, без сомнения, и было намерение многих из них. Они и сделали бы это, если бы более старые и более выдержанные воины не отстранили их, хотя и не без труда. Поднялся спор, завязалась драка, борьба, подобная борьбе стаи разъяренных собак над раненой смертельно пантерой. Лишь несколько мгновений продолжалась яростная свалка; потом Роланда схватили трое сильных людей и на руках унесли его из хижины. На улице на него набросилась толпа женщин, детей, они кололи его, били палками, что воины едва могли защитить его. Однако к ним на помощь подоспели другие воины и вынесли пленного.
Шум разбудил и Эдиту, которая находилась в хижине Венонги. Крик старухи, жены Венонги, которая первая нашла труп, вызвал общую суматоху. Жители деревни врывались в хижину, в ужасе и смятении громко выли и поднимали такой шум, что мог бы разбудить даже мертвого. Она поднялась со своего ложа и слабая, вся дрожа, свернулась в темном углу хижины, чтобы хоть как-то укрыться от беспощадных существ, которые жаждали ее крови.
Страх ее еще больше усилился, когда в комнату вдруг ворвался человек и, схватив ее, кинулся с нею к двери, а на ее отчаянные мольбы не убивать ее отвечал хорошо знакомым голосом Бракслея:
— Не бойтесь! Я пришел не за тем, чтобы вас убить, но чтобы спасти. Обезумевшие индейцы убивают теперь всех, только потому что они белые, и мы должны поэтому бежать. Моя лошадь оседлана, леса открыты для всех, и я спасу вас!
Не обращая внимания на сопротивление Эдиты, которая готова была умереть, лишь бы не быть обязанной спасением такому злодею, Бракслей вынес ее из хижины, крепко обхватил руками и подсадил на лошадь, которая, стоя под вязом, дрожала в страхе от производимого шума. Здесь же собралось все население деревни. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть всю эту объятую яростью орду. Даже Бракслей вызывал у Эдиты меньше страха, чем вся краснокожая толпа.
Из хижины стали выходить индейцы, и их вой, менее пронзительный, сменялся часто краткими жалобными возгласами. Они несли кого-то на руках. Сначала Эдита не могла понять, кто это был; но когда они приблизились, она с ужасом увидела индейца с окровавленной и обезображенной головой.
Но самое ужасное было еще впереди. Жена Венонги вдруг выскочила из хижины, держа в руке головешку. Она подбежала к телу мужа, посмотрела на него взглядом тигрицы, у которой только что отобрали детеныша, потом вдруг издала вой и бросила пылавшее полено себе на голову. Волосы ее запылали ярким пламенем. Она побежала на середину площади, подобно фурии, наполняя все кругом криком, на который толпа отвечала не менее диким, ужасным воем.
Когда народ расступился, Эдита увидела площадь. Там находились двое пленных. Их приковали к столбам, привязали руки высоко над головами, а под ноги положили вороха рисовой соломы. То были белые. В одном из них Эдита узнала Ральфа Стакполя, конокрада; в другом же, к своему ужасу, она узнала брата… Да, это был Роланд! Она не ошиблась… Он был привязан к столбу и окружен толпой индейцев, которые с нетерпением ожидали ужасного зрелища, пока жена Венонги стояла на коленях и уже поджигала костер головней.
Вырвавшийся из груди Эдиты жалобный крик при виде этого ужасного зрелища, казалось, тронул бы даже каменные сердца. Но индейцы не знали ни сострадания, ни жалости: они как будто и не слышали этого крика. Сам Бракслей, потрясенный ужасным зрелищем, забыл на минуту о своем злостном намерении. Но скоро пришел в себя, схватил в охапку Эдиту, пришпорил лошадь и пустился в бегство. Никто из индейцев не заметил его, вероятно, еще и потому, что он был одет по-индейски. Даже в эти страшные минуты он успел бросить несколько взглядов на жертву бесстыдного обмана. В это время на площади раздался крик радости: в кучке дров показалось пламя, и видно было, что казнь началась…
Да, началась! Но не за тем, чтобы продолжиться… Еще не стихли в воздухе ликующие возгласы дикарей, которые потрясали воздух и будили эхо в соседних горах, как вдруг раздались выстрелы, по крайней мере, из пятидесяти винтовок. В то же время прогремело «ура», и белые, на лошадях, с шумом ворвались в деревню, производя смятение и всеобщий ужас. Выстрелы повторились, и к площади ринулось около ста всадников на хороших лошадях. Кони были взмылены и едва не падали от усталости. Вслед за ними двигалось вдвое большее число вооруженных пешеходов. Громкими, бодрыми криками отвечали они своему предводителю, ехавшему впереди.
— Гибель разбойникам! Вперед на собак! — заревел он громовым голосом на всю площадь.
Индейцы пустились в бегство, ища пристанища и убежища под скалами и кустами. Но едва они приблизились к горе, как и здесь их настиг сильный ружейный залп. Другие бежали в поля и луга. Но и здесь их настиг конный отряд белых. Вскоре оказалось, что деревня Черного Коршуна была осаждена со всех сторон столь многочисленным войском, подобно которому не видывали в индейской области. Только немногим, в том числе и Бракслею, удалось бежать из деревни. Он старался достичь реки, так как надеялся отправиться по ней вплавь.
Между тем, хотя неожиданное появление земляков и подало несчастным пленникам надежду на освобождение, они все еще подвергались опасности быть сожженными на костре. Хотя большинство дикарей и пустились в бегство, однако нашлись и такие, которые вспомнили о пленниках. Жена Венонги, раздувая огонь в горящей куче дров и напуганная криками и стрельбой, взглянула наверх, схватила нож, брошенный в смятении одним из индейцев, и с диким, злобным криком бросилась на Ральфа Стакполя, который был ближе всех к ней. Конокрад постарался, насколько это было возможно, избежать опасного удара. Ноги его не были связаны, и едва старуха, подобно тигрице, бросилась к нему, он ударом ноги в живот отбросил ее в сторону. Без чувств она упала в костер, который сама же разожгла для пленников. Пламя охватило ее, прежде чем она успела подняться. В это же время рослый воин с десятком других, таких, как и он молодцов, размахивая топором, бросился на Форрестера.
