махине я не смог бы проехать и метра.
Но теперь у меня появилось понимание механики сцепления, а то, что на коробке передач не пять скоростей, а восемь, меня уже не смущало.
Я был на грани мужского транса, точнее – двух трансов, своего – слабого, профессионального, позволяющего вести машину – и боевого транса толпы, которая охватывала машину с двух сторон, норовя замкнуть ее в кольцо.
Отъезжая назад на несколько метров и двигаясь почти сразу вперед, резко трогаясь и не менее резко тормозя, я рисковал скинуть свои команды водометов и прикрытия – но не мог поступить иначе, так как при более плавном движении нападавшие запрыгнули бы на подножки и залезли на борт.
Не знаю, сколько это длилось – может, минуту, может, полчаса, – но только в какой-то момент с боков нам в тыл зашла команда спецназа со щитами, восстанавливая линию, и почти сразу загрохотали пулеметы.
Я ждал, что на груди у мужчин расцветут кровавые цветы – но нет, их откидывало, они падали, однако крови почти не было. Пулеметы стреляли резиновыми пулями.
И толпа схлынула. Напор ослаб, а затем я увидел, как то один, то другой вскидывают голову – транс заканчивался.
Мужской транс зависит от успешности вашего дела; и боевой тоже. Пока твой строй наступает, пока он двигается, пусть и по колено в крови, вперед – транс держит тебя, увеличивая твои силы и заставляя уверяться в своей правоте все больше и больше.
Но едва строй отступит, едва один за другим побегут те, кто струсил, как только удача улыбнется полководцам врагов – транс рассыплется, уйдет, забирая с собой и веру в правое дело, и удесятеренные силы.
Я мог бы ехать вперед за наступающей полосой спецназа, но это было бессмысленно – и потому я просто остановил машину, поднял ручник и застонал – теперь болели не только ребра, ныл весь верх тела, а внизу, там, где стоял маркер, огнем пронзало ногу от колена до стопы.
Открыв водительскую дверь, я выпал на руки Тиары, подскочившей с грозным и радостным выражением лица, которое не могла скрыть даже прозрачная пластина забрала.
– Гржж? – требовательно крикнула она, бросила меня на асфальт, затем нырнула в кабину, а через мгновение вылезла, включила коммутатор и уточнила: – Это ты нас спас?
Вокруг собралась толпа женщин-офицеров, некоторых из них я помнил по автобусу – не такими помятыми, без ссадин и грязи на камуфляже.
– Давно мечтал покататься на большой машине, – сказал я.
И почти сразу понял – не соврал. Всплыло давно потерянное в недрах памяти: мне лет пять или шесть, я увидел гигантский мусоровоз. Рядом был кто-то из дядьев, по-моему, дядя Лёня, и я сказал ему, что, когда вырасту, стану водителем мусоровоза, а он долго смеялся и трепал меня по голове.
Вечером все дядья по очереди спрашивали меня, кем я хочу быть, и я им сообщал про водителя, каждый раз менее уверенно, и в конце, последнему, сказал: «Кем захочу, тем и стану!» Дед Митяй, который наблюдал за этим с неодобрением, сказал что-то вроде: «Вам бы всем не мешало стать уже хоть кем-то, берите пример с мальца».
Подошла высокая женщина, как и все – в полной экипировке, задрала мне рукав рубахи, шлепнула по внутренней стороне предплечья шприц-тюбиком, и все стало как будто ненастоящим.
Потом меня куда-то несли, везли. Рядом орали – по-женски, высоко и яростно, непонятно. Я при этом сознания не терял, но происходящее меня не интересовало. Я помнил, что должна быть боль, я искал ее и с удивлением не находил, хотя вроде как получалось опознать места, где она жила раньше.
Потом я все же вырубился.
Проснулся я оттого, что кто-то гладил меня по лицу.
– Раннэ… – пробормотал я и открыл глаза.
Это была Айранэ – моя жена, которую я последний раз видел в больнице, где врач, Гоша Володиевич, обещал, что с ней будет все в порядке.
Айранэ выглядела грустной и измученной, но, как только поняла, что я очнулся, ее лицо осветилось такой детской радостью, что я почувствовал себя предателем.
Я с облегчением подумал о том, что произнес имя Раннэ на низкой, мужской речи.
– Вжжзх, – сказала она, а лежащий на столе в изголовье мобильный телефон сообщил громко и оптимистично:
– Здравствуй, Володя, и я не Раннэ.
– А-а-а-а… – простонал я.
– Больно?
– Нормально.
Мы уже подошли к порогу «пара реплик одна за другой» – это был наш самый длинный и содержательный разговор за восемь лет брака.
И я совершенно не понимал, о чем с ней говорить. То есть, наверное, можно о чем угодно, о погоде, о выборах – хотя о выборах, скорее, не надо…
– Как ты здесь оказалась? Хотя… Мы в Торжке? Или в Твери?
– В Торжке, и меня послала сюда твоя мать. – Айранэ встала, и лицо ее приняло обычное выражение, холодное и высокомерное, впрочем, как и у большинства наших женщин. – Она сказала, что ты завел постоянную любовницу, – слово «постоянную» жена выделила с большим неодобрением, – и связался с хейсами. И что если я тебя не вытащу, то потеряю.
Она стояла надо мной – не выздоровевшая еще окончательно, прямая, натянутая как струна. Я запутался: какая Айранэ настоящая? Та, которая трогала меня за лицо? Или эта, знакомая мне по всем этим годам, с требованием, чтобы я выполнял свои обязанности, не переходя граней ни в одном направлении?
– Хейс – мой дядя, он родил жога и пытался спасти…
Айранэ тут же подскочила и зажала мне рот, оглядываясь вокруг.
– Ты бредишь, бредишь, – сказала она. – Никаких жогов нет. Это сказки. Может быть, в Индии, или на Мадагаскаре, да, на Мадагаскаре они точно могут быть! Здесь, в самом сердце Славянского Союза, их нет и быть не может! Тебя ударили по голове. Причина в этом.
И тут что-то во мне в очередной раз сломалось.
Не из-за того, что она говорила, а из-за того – как. За время нашего брака я успел потерять ту девчонку, которая старательно вытирала доску от мела, прикусив губу и загнув одну ногу в колене назад.
В моем восприятии она из человека превратилась в функцию, требовательную, надоедливую, все время ждущую чего-то от меня и нередко разочарованную.
Она из любимой женщины стала мамой-в-миниатюре. Конечно, много значило то, что мы не могли нормально поговорить – но нам, в общем-то, и незачем было это делать.
А сейчас за этой бездушной
