К несчастью, слова отца Хилари падают на каменистую почву, ибо никто из малышни, которой адресован его пафос, не понимает пиджина, а в результате вся проповедь становиться столь же бессмысленной, как демонстрация слайдов слепым. Однако отец Хилари невозмутимо хохочет в конце своей истории, хлопает себя несколько раз по бедрам и бесцеремонно шлепается на ближайшую скамью, сметая на пол несколько светловолосых девчушек, которые с испугом поднимают к нему свои татуированные личики.
Не успевают прихожане исполнить первые стихи «Слава Тебе, Господи», когда снаружи доносится страшное дребезжание. Малыши, уже успевшие разоблачиться и теперь играющие в куличики в проходе, бросаются обратно по своим местам. В дверном проеме, освещаемые сзади слепящим утренним солнцем, появляются силуэты каких-то людей. Шесть мужчин и юношей, возглавляемые Кисточкой, облачены в набедренные повязки, головные уборы из дельфиньих зубов и бусы. Их лица и тела разрисованы известью, а на груди болтаются ожерелья из ракушек, блистающих как перламутр. В руках они держат пальмовые листья, олицетворяющие весла, а к их щиколоткам привязаны целые связки сушеных орехов, которые и создают громкое дребезжание при каждом шаге. Скользящими движениями участники процессии пробираются сквозь паству в такт вновь возобновившемуся пению. Они окружают алтарь и замирают, опустив головы, пока последнее «аминь» не звучит в благоухающем пространстве.
Отец Джошуа, не обращая никакого внимания на четырех воинов, вплывших в церковь на невидимом каноэ, преломляет хлеб, разливает вино и раздает облатки. Глаза у меня вновь начинает щипать, и я уже думаю, не придется ли мне насыпать песок в контактные линзы, чтобы объяснить их красноту.
Однако, как только мы выходим из церкви, напряжение спадает и ребятня, освободившись от ограничений, накладываемых пребыванием в храме, бросается врассыпную, останавливаясь лишь для того, чтобы пнуть зазевавшегося кота или шелудивую собаку, которые во множестве бродили у подножия «погребального» холма. Там, под кучей банановых листьев и раскаленных камней, целый день нагреваемых огнем, лежит свинья. Когда листья снимают, передо мной предстает самое невероятное зрелище. Такое ощущение, будто животное, которое еще утром выглядело вполне упитанным, растаяло и усохло под воздействием огня. И теперь оно лежало, раскинув по сторонам все четыре ноги, напоминая тигровую шкуру, украшавшую пол в замке какого-нибудь средневекового барона. На спине зверя застыли лужицы жира, капли которого свисали и с морды вепря. Как выясняется, его даже не освежевали, и щетина топорщится во все стороны, словно вепрь выражает свое негодование подобным обращением с собой. К счастью, он хотя бы не смотрит на нас осуждающим взглядом, поскольку глаза у него уже вытекли. Это блюдо все ждут, пуская слюнки. Но я решаю ограничиться ямсом и, развернувшись, направляюсь к прогалине, где собираются жители деревни. По дороге спотыкаюсь об окровавленную грудную клетку, и только тут до меня доходит, каким образом свинья приобрела подобный вид.
Подойдя к мужчинам, стоящим вокруг котла, я делаю глоток чая из старой эмалированной кружки и наблюдаю за женщинами, «накрывающими на стол». Прямо на земле расстилаются банановые листья, на которых раскладывается ямс, рис, рыба и куски пудинга из маниоки.
Меж тем свинью уже успевают разделать, и дамы, облизывая пальцы, вносят куски мяса, разложенные на листьях. Все выглядит так аппетитно, что не знаешь, какой кусок и ухватить. Но, как мне объясняют, фокус заключается в том, чтобы вежливо выждать, пока все выберут понравившийся кусок, а потом взять оставшийся. Поскольку местные вкусы отдавали должное жиру и бородавчатой шкуре, не говоря уж о густой черной шерсти, застревающей в зубах, все это считалось изысканным лакомством, которое смаковалось в течение длительного времени. И пока все наслаждаются трапезой, мне удается тайком стянуть самый сочный и вкусный кусок мяса. Помимо других блюд подан жир, порезанный кубиками толщиной в дюйм. И я вижу, что Толстяк, не сводя с них жадного взгляда, пытается переместиться поближе.
Дьякон Хилари, воспрявший духом при виде разложенных деликатесов, бодро благословляет трапезу. VIP-персоны садятся с одной стороны «стола», а все остальные — около сотни человек — опускаются на корточки вокруг. (Я усаживаюсь в позе лотоса, так как из-за неприятного инцидента, произошедшего в начале моей преподавательской карьеры, у меня часто немеет колено. И хотя я не принимал непосредственного участия в игре, все равно умудрился оказаться на пути «голевой атаки», которая, потеряв направление, вылетела за пределы площадки… Так что вскоре после прибытия на остров я обнаружил, что, сев на корточки, по обыкновению островитян, рискую не подняться. И тогда мне оставалось либо двигаться вприсядку, как вышедший на пенсию казак, либо перекатываться на бок и разминать пальцы ног. И то и другое выглядело не очень элегантно.)
На прогалине царит полная тишина, нарушаемая лишь треском разрываемых волокон мяса. Так продолжается почти пять минут. Затем листья скатываются, объедки отдаются собакам, а костер в конце прогалины заливается водой. Наступает время «мероприятий».
Первым на сцену выходит Союз матерей, представительницы которого повествуют об избрании Давида царем и пересказывают довольно мрачную историю кончины Иоанна Крестителя. Эллен, держащая в руках большой кокосовый орех, символизирующий голову несчастного, исполняет роль Саломеи. Матери заканчивают свое выступление предостережением девушкам, чтобы те не беременели до замужества, сопровождая наставление демонстрацией того же кокосового ореха, только на сей раз завернутого в пеленки, из-под платья Маленькой Маргарет. Действие выглядит настолько таинственным и устрашающим, что может разубедить заводить детей кого угодно.
Затем на сцене появляются танцоры и певцы, которые неторопливо переступают с ноги на ногу и совершают плавные движения руками, исполняя песни на местном языке о колышущихся волнах и бесконечной любви. Слушатели не аплодируют, а лишь издают время от времени одобрительные звуки и хихикают, указывая пальцами на самого застенчивого исполнителя. Из тенистого сумрака появляется Смол Том с бутылкой изготовленного мною темно-красного фруктового вина и несколькими стаканами. Он незаметно наполняет два стакана и показывает мне знаками, что я должен предложить их представителям духовенства, расположившимся с обеих сторон от меня. Я отрицательно качаю головой, не желая в это ввязываться, но он продолжает настаивать. Так что мне приходится поставить один из стаканов перед отцом Джошуа, который поднимает его, нюхает содержимое с подозрительным видом и вновь отодвигает ко мне с улыбкой. Я передаю стакан дьякону Хилари, тот тоже нюхает содержимое, и его лицо расплывается в улыбке.
