цвет будет чересчур насыщенным. Но и слишком быстро настоять не получится. Настойка не обретет в полной мере целебных свойств, а цвет коньяка не получится насыщенным. Оптимальный вариант Кох знал, он не одну сотню литров на своей даче коньяка произвёл с кальвадосом и раздал друзьям и соседям. Нужно взять пять — десять грамм прожаренной дубовой щепы на литр самогона. Выстаиваться при таких соотношениях коньяк должен полгода. Ну и чуть добавками не грех поиграть. Можно добавить немного мёда, можно жжёного сахара. Есть рецепты, где нужна гвоздика и душистый перец, есть с кориандром и зверобоем. И обязательно нужно раз в день открывать ёмкость и давать коньяку или виски подышать, а то появляется запах затхлости. Между самогоном и крышкой обязательно нужно оставить воздушную прослойку, а открывать емкость ежедневно на один час.
Опыт, как говорится, не пропьёшь. Был нюанс. Все эти рецепты предполагались для стеклянной тары. А если нет? На счастье Сашки, выход нашёлся сам. Даже не нашёлся, а нашёл его сам.
Стоит Сашка перед бочками с сидром и решает в голове проблему тары, и тут приходит управляющий Андрюха и приводит прилично одетого мужика. Купец эдакий с окладистой бородой и в хромовых сапогах начищенных. При кафтане из хорошего сукна тёмно-серого.
— Вот, Александр Сергеич, привёл раба вашего. Выкупиться он хочет.
— Я раб Господу токмо…
— Да, молчи ты!
— Подожди, — Кох остановил рукой перепалку купца этого с Павлидисом, — Как тебя звать?
— Изотовы мы, а звать Акинфий, — чуть поклонился «раб».
— Акинфий Изотов. Как-то мать говорила, про тебя должно быть, что в крепостных есть чуть не купец, лавку и мастерскую держит в городе. Про тебя?
— Я разговора того не слыхал, и лавки у меня нет. А вот мастерская есть. Бондари мы. На всю Тулу наши бочки славятся, — степенно как уважающий себя купец пояснил Изотов.
У Сашки сразу планов громадьё в голове выстроилось. А чего, дурень он думкою богатеет. Решил часть своих думок Виктор Германович озвучить.
— А чего лавки-то нет?
Акинфий Изотов снял… А чёрт его знает как эта шапка называется? Пусть будет малахай. Есть же такое слово? Акинфий снял малахай, почесал под горшок подстриженную голову, потом сунул руку в бороду и её помял.
— Так не мильёнщик. На жизнь хватает, а вот на лавку… Да и что продавать в той лавке? У меня и так все бочки расходятся без лавки.
— За какую же сумму ты выкупиться хотел?
— Я ежегодно уже пять лет матушке вашей княгине Наталье Андревне платил налог в сто рублёв по договорённости. А теперь хочу разово отдать пятьсот рублей на серебро с тем, что вольную получить для себя, сына Кольку и всех девок и баб наших, — Акинфий достал из-за пазухи свёрток, завёрнутый в кусок белого материала, и развернул. Там был приличный такой кирпичик облигаций. Были они синего цвета. Все. Так как в СССР традиции царской России по цвету купюр сохранили, то нужно понимать, что это были пятирублёвые ассигнации. Пятьсот рублей — это сто бумажек? Хрена с два, неуёмное печатание не обеспеченных ни товаром, ни золотом, денег привело к тому, что сейчас курс был двадцать семь копеек серебром за ассигнационный рубль. Итого Изотов должен был принести чуть не две тысячи рублей или четыреста пятёрок. Именно так пачка и смотрелась. Весомо эдак. Экие, мать его деньжищи.
Событие пятьдесят третье
Человек, который вчера потерял бумажник — знай, семь тостов было за твоё здоровье!
Дальнейший разговор Кох перенёс в дом. Разговор серьёзный и на ногах его говорить не стоит. Не нищеброды же. Солидные люди. Люди расселись в гостиной за столом, и Машка, которая дылда, принесла им пирожков вечных малиновых и поставила чашки. Из-за шторы выпорхнула кикимора в барском наряде и уставилась глазищами на Изотова.
— Садись, Анна, с нами почаёвничай. У нас с Акинфием разговор серьёзный будет, а ты посиди послушай, подкрепись.
— Указом от 1824 года крестьянам дозволяется производить торговлю и промышленность, но не иначе, как со взятием особых свидетельств, — выдал Андрюха Павлидис едва они уселись.
— У купцов гильдии же есть… — начал было Санька, но грек уже понял, о чём тот хочет спросить и выбежал вперёд паровоза.
— Так же, как купцы, торгующие крестьяне на разряды поделены указом тем. Первый разряд даёт права купца 1-й гильдии, второй соответствует 2-гильдии третий — 3-й. Вот только платить за свидетельство крестьянин должен в разы больше, чем купец. Так, купец 3-й гильдии платит двести двадцать рублей, а крестьянин 3-го разряда четыре тысячи рублей. Это на серебро.
— Ага, — Виктор Германович ткнул пальцем в бородача, — ты выкупишься. Станешь вольным, запишешься в купцы и сэкономишь тысячи рублей, — правильно понял Павлидиса Сашка и сурово глянул на Изотова.
Акинфий сник, бороду в стакан макнул, понял, что не видать ему вольную. И напрасно.
— Смотри, Акинфий, у меня к тебе предложение есть. Тебе надо открыть лавку в Туле… Две лавки. В одной будешь своими бочками торговать и прочими туесками. Нужно подумать, что крестьяне наши смогут для твоей лавки производить. Хоть веники берёзовые для бани. А во второй лавке ты будешь продавать лекарственные зелья. С хлебным вином сложности всякие. Там государственная монополия и откупщики, не с нашим калашным рылом в их свиной ряд залезать. А вот лекарственные настойки спиртовые продавать можно. И отвары всякие, для полезности спиртом разбавленные. Типа рюмочной. Пришёл покупатель в лавку твою лекарственную и говорит: «А налей мне, милой, четок настойки боярышника». (Четвертинка, она же четок, она же чекушка по сей день имеет объём 0,25 литра). А второй следом подходит и достаёт серебряный рубль, и говорит гордо: «А мне, любезный, вон из того штофа два шкалика заморского лекарства плесни — яблочного кальвабоса». «Сам ты кальвабос», — отвечаешь ты этому любителю. — «Сие лекарство хранцуское называется кальвадос, и оно от всех болезней душевных помогает». (Кружка либо штоф вмещает
