предложение помощи и спрашиваю, как идет «Кальмар». Ответ не заставляет себя долго ждать. Мельдер сообщает, что идет под глухо зарифленными парусами, что скорость «Кальмара» 14 узлов и судно ведет себя хорошо. Судя по его координатам, он впереди нас милях в 15-20.
Наступает ночь. Тяжелая темнота вплотную окружает судно. Светящиеся мертвенно-голубоватым светом гребни волн только подчеркивают окружающий мрак. Несмотря на мои предположения, ветер не стихает, а, наоборот, усиливается, и, опасаясь сильных кренов, мы оставляем только глухо зарифленные фор-стаксель, фок и грот. К моему удивлению, за последний час «Коралл» прошел 14 миль. Интересно, как идет «Кальмар»? Но ответ на этот вопрос получить не удается — «Кальмар» не отвечает.
Штурвал сильно дергает, и теперь около него уже стоят двое: Шарыгин и Гаврилов. Они все время быстро поворачивают колесо штурвала то в одну, то в другую сторону, стремясь удержать на курсе сильно рыскающее судно.
Часов около трех Александр Семенович, ходивший проверять крепление вельбота на первом трюме, возвращается, снимает с откачки воды несколько человек и, сообщив, что крепления вельбота ослабли, уводит их к первому трюму. Сказать уводит было бы не точно: люди, крепко держась за протянутые леера, пробираются вдоль трюма, ежеминутно накрываемые водой, и я с тревогой слежу за светом вспыхивающего по временам карманного фонарика в руке у Мельникова.
Если сейчас смоет кого-нибудь за борт, то спасти его будет нельзя, в кромешной темноте мы мгновенно потеряем его из виду, да и повернуть мы сейчас все равно не сможем, а если бы и повернули, то идти назад по курсу против ветра под парусами невозможно. Вот огонек уже вспыхивает на первом трюме. В те мгновения, когда он гаснет, тоскливо сжимается сердце, тем более что Александр Семенович гасит фонарик именно тогда, когда палубу накрывает водой; очевидно, он хватается рукой за что-нибудь, чтобы не сбило с ног. Когда огонек вспыхивает снова, я облегченно вздыхаю.
Через полчаса огонек двигается по палубе обратно. «Ну, все в порядке, окончили», — думаю я, но в этот момент особенно большая волна подхватывает корму «Коралла» и с силой швыряет ее вправо. Судно падает на правый борт с такой стремительностью, что у меня на мгновение мелькает мысль, что больше оно не встанет, и тотчас громадная пенная волна, фосфоресцирующий гребень которой высоко вздымается над кормой слева, вкатывается на палубу, и правый подветренный борт глубоко зарывается в воду. В волнении бросаю взгляд назад: Шарыгин и Гаврилов, смутно различаемые в темноте, быстро вращают штурвал, выравнивая судно на курсе. На палубе, там, где должны были находиться матросы, возвращающиеся с Мельниковым на корму, пенная вода, сплошь пронизанная голубовато-белым светом. И вдруг, когда вода уже устремляется к правому борту и «Коралл» начинает медленно вставать, в воде мелькает желтое пятно фонаря, оно быстро катится поперек судна и исчезает за бортом.
«Неужели смыло? — мелькает в голове, и я до боли стискиваю поручни надстройки. — Кого же? Фонарик был у Александра Семеновича. Неужели старый опытный моряк Мельников, избороздивший многие десятки тысяч миль, сплоховал? А где же остальные?..»
Но за кормой поднимается уже другой гребень, и «Коралл» снова падает на правый борт, зарываясь в воду. Когда он вновь выпрямляется и вода устремляется с палубы, обернувшись к рулевым, вижу знакомую фигуру Мельникова, медленно поднимающегося на надстройку. Невольно выпускаю поручни, делаю несколько шагов ему навстречу, но «Коралл» стремительно падает на борт, И, потеряв равновесие, я скольжу по палубе. К счастью, под руки попадается шкот грота. Крепко хватаюсь за натянутый как струна трос и удерживаюсь. Через минуту я снова на прежнем месте, и Александр Семенович, стоя рядом, кричит мне на ухо:
— Все в порядке! Завели дополнительные тросы! Теперь вельбот и краном не сорвать! Скорее его разломает, чем снесет! Люди в порядке! На обратном пути оторвало от леера Ильинова! Около меня! Схватил его и выронил фонарь! Смыло к черту! Жаль, хороший фонарь!
Он кричит с паузами и после каждой фразы делает тяжелый вздох.
— Где люди? — спрашиваю его в свою очередь.
— Пошли на откачку воды! — отвечает он.
— Спасибо! — кричу ему в ухо. И, нащупав на поручне его мокрую руку, крепко сжимаю ее. Он что-то смущенно бормочет и уходит, пробираясь вдоль поручней.
«Молодец, — думаю я, — и дело сделал, и матроса спас, а докладывает так, как будто ничего и не случилось. Нет, с такими людьми плавать можно. Интересно, что сказал бы лоцман из Сент-Томаса, если бы присутствовал сейчас на борту «Коралла». «Русские не плавают далеко, Россия — сухопутная страна», — вспоминаю я.
На рассвете, когда только чуть-чуть начинает сереть небо и мрак понемногу редеет, ветер делается тише. Так же грозно вскипают валы, заливая палубу, но брызг в воздухе делается меньше; «Коралл» кренится не так круто, и, зайдя в рубку, я вижу, что барометр пошел вверх.
Через час, когда на небе уже появляются отдельные голубые просветы, оставляю вместо себя на надстройке Александра Семеновича, спускаюсь вниз и захожу в надстройку.
Здесь жарко. Непрерывно работающая донка наполняет воздух своим дробным стуком. Ритмично чавкает ручной насос. В коридоре, прямо на палубе, прислонившись спиной к переборке, сидят несколько человек. Первый с краю — Олейник. Вид у него чрезвычайно измученный, под глазами синие круги, на бледных щеках резко проступает черная щетина, глаза закрыты; рубашки на нем нет, а брюки совершенно мокрые и грязные, под ним натекла большая лужа смешанной с маслом воды, но он ничего не замечает, стараясь использовать минутку отдыха. Рядом с ним, такой же мокрый и грязный, сидит Шарыгин, его недавно сменили на руле, и он пошел на откачку воды, в его руке потухшая папироса, глаза тоже закрыты. Дальше совершенно измученный Пажинский, еще дальше навзничь в луже воды лежит Каримов.
Осторожно ступая, чтобы не задеть отдыхающих людей, прохожу к входу в машинное отделение и заглядываю вниз. Прямо подо мной в воде стоит насос: держась за его ручки, работают, откачивая воду, Буйвал и Быков. Ритмично поднимаются и опускаются мокрые грязные спины и склоненные вниз головы; предельная усталость сквозит в каждом движении измученных людей. Около, готовясь сменить их, стоят Решетько и Гаврилов. Решетько стоит спиной, и я вижу на его левой лопатке свежую ссадину, очевидно, полученную при падении на палубе. Гаврилов стоит, держась за вертикальную стойку, лицом ко мне, с закрытыми глазами. его курчавые волосы слиплись, на лице и обнаженной груди следы машинного масла.
