кампанию по вашей дискредитации. Обещал серьёзные деньги и связи.
— И вы отказали? — я приподнял бровь.
— Пока думаю, — медиамагнат загадочно улыбнулся. — Но склоняюсь к отказу. Крамской — вчерашний день. А вы, маркграф, — будущее.
Ложь. Искусная, почти неуловимая, но ложь. В интонации промелькнула фальшивая нота. Истинный мотив глубже. И тут меня осенило — Потёмкин. Князь Смоленский стоит за Сувориным, а сейчас через своего человека пытается получить рычаги влияния на потенциального лидера реформаторов.
— Знаете, что самое сложное в шахматах? Не увидеть выигрышный ход — а решить, когда его сделать. Слишком рано — противник успеет защититься. Слишком поздно — позиция изменится. Крамской сделал свой ход слишком поздно. Его позиция уже рухнула.
Я взял чёрную ладью и неожиданно поставил шах.
— А ваш князь? Его позиция прочна?
Глаза Александнра сузились. Магическое давление усилилось — уже не проверка, а демонстрация силы. Я ответил тем же, и хрустальные бокалы едва слышно зазвенели от напряжения.
— Князь Потёмкин играет длинную партию. Он думает не ходами, а эпохами. Некоторые его… исследовательские проекты рассчитаны на десятилетия вперёд. И в его расчётах вам, маркграф, отведена важная роль.
— Пешка или фигура?
— Это зависит от вас. Пешка, дошедшая до края доски, становится ферзём. Но для этого нужно выбрать правильную сторону. Князь ценит тех, кто понимает… необходимость подготовки к будущим вызовам. Особенно к тем, что приходят с севера каждые двадцать лет.
Последняя фраза — намёк на Гоны Бездушных — была сказана с особой интонацией, но достаточно туманно, чтобы при необходимости от неё можно было отказаться.
Устав от словесной шелухи, я спросил прямо:
— Что конкретно вы предлагаете?
Суворин оценил прямоту.
— Информационный обмен. У меня есть… как бы это назвать… коллекция историй. О людях, которые забыли, что прошлое имеет свойство всплывать в самый неподходящий момент. Некоторые истории касаются финансов, некоторые — личной жизни, а некоторые… ну, скажем так, способны превратить уважаемого академика в изгоя за одну ночь.
Понятно. У него есть досье на всех членов Академического совета. Их грязные тайны, финансовые махинации, личные пороки.
Словно отвечая прямотой на мою прямоту, он добавил:
— Станьте негласным другом Смоленска, и пресса всего Содружества будет петь вам дифирамбы.
Вот оно. Вербовка. Меня пытаются сделать агентом влияния Потёмкина. Предлагают политическую поддержку в обмен на лояльность. Суворин видит во мне восходящую звезду и хочет оседлать эту комету. А за ним маячит тень князя, использующего меня как инструмент для своих амбиций.
Я откинулся в кресле, изображая размышление. Мог бы продолжить эту игру в недомолвки и метафоры, плести словесное кружево, как это делает оппонент. Но зачем?.. Я не из тех, кто вяжет Гордиевы узлы — я их рублю. Пусть медиамагнат играет в свои тонкие игры, а я скажу прямо, как привык — чтобы не было недопонимания.
— Знаете, Александр Сергеевич, у меня есть интересная особенность. Мои враги имеют свойство… неожиданно умирать. Взять хотя бы всех мужчин рода Уваровых — погибли в одну ночь при загадочных обстоятельствах. Боярин Елецкий хотел убрать меня чужими руками, вот только в итоге всё равно пршилось взять в руки клинок. Увы, его мастерство интриг оказалось лучше, чем навыки боевой магии. Или ректор Горевский — повесился в камере. Недавний случай — я объявил войну Гильдии Целителей, а потом одна их лечебница, где проводились опыты над людьми, оказалась разрушена. Странные совпадения, не правда ли? Я не угрожаю, просто констатирую факты. Предпочитаю, чтобы потенциальные партнёры понимали, с кем имеют дело.
Глаза Суворина сузились. Он понял намёк.
— Я готов к сотрудничеству, — продолжил я, — но не готов быть пешкой в чужой партии. Если князь Потёмкин хочет союза — пусть предлагает партнёрство, а не вассалитет.
Медиамагнат помолчал, потом рассмеялся.
— Вы проницательнее, чем я думал. Хорошо, передам ваши слова… заинтересованным лицам. Возможно, условия можно обсудить.
Я встал, оставив партию незаконченной.
— Возможно, — согласился я, поднимаясь. — Спасибо за ужин и откровенность. Будем на связи.
— Непременно, — Суворин проводил меня до дверей. — И маркграф? Будьте осторожны. Крамской загнан в угол, а такие люди непредсказуемы.
— Спасибо за предупреждение и за вино. Необычный вкус.
— История всегда имеет необычный вкус, — улыбнулся медиамагнат. — До встречи, маркграф. Уверен, мы ещё сыграем. И доиграем партию до конца.
Выходя, я бросил взгляд на шахматную доску. Позиция была патовая — никто не мог выиграть без критической ошибки противника.
Расстановка фигур прояснялась. Потёмкин делает ставку на меня как противовес старой гвардии. Вот только я не собираюсь танцевать под чужую дудку.
Моя охрана молча сомкнулась вокруг. В лифте Евсей вопросительно глянул на меня.
— Всё в порядке, — успокоил я, оскалившись. — Просто обменялись любезностями.
Пять дней после возвращения из Смоленска превратились в водоворот событий, которые я наблюдал с нарастающим удовлетворением. Запись моего разговора с Крамским, где он угрожал превратить Угрюм в изгоя, разошлась по Эфирнету со скоростью степного пожара. К ней добавились документы о коррупции, подтверждённые Старицким на дебатах.
Первыми отреагировали студенты. В Муромской академии простолюдины захватили главный корпус, требуя снижения платы за обучение. В Ростове забастовали целые курсы, отказываясь посещать занятия. Владимирская академия превратилась в арену противостояния — аристократы и простолюдины разделились на два лагеря, обмениваясь оскорблениями и угрозами. В Твери студенты устроили сидячую забастовку прямо в актовом зале, не давая проводить занятия.
Академический совет раскололся быстрее, чем я ожидал. Крамской собрал вокруг себя старую гвардию — Шуйского, Горскую, Замыцкого и ещё пятерых консерваторов. Они требовали жёстких мер: исключения бунтовщиков, привлечения городской стражи, полной блокады Угрюма. Ставший героем после покушения и обласканный СМИ Старицкий возглавил реформаторов — семь человек, открыто выступивших за изменения. Остальные заняли выжидательную позицию, наблюдая, куда качнётся чаша весов.
Попытка подавить протесты силой обернулась катастрофой. В Муроме стража отказалась разгонять студентов — среди протестующих были дети влиятельных горожан. В Ростове преподаватели поддержали забастовщиков, отменив экзамены. Каждая академия выбирала сторону, и карта Содружества окрасилась в три цвета: красный консерваторов, зелёный реформаторов, серый нейтралов.
Началась настоящая «холодная война». Смоленская академия, поддержавшая реформы, обнаружила, что поставки реактивов из Казани внезапно «задержались». Владимирская академия консерваторов столкнулась с массовым оттоком студентов — за три дня ушли сорок человек. Преподаватели переманивали друг у друга лучших учеников, обещая стипендии и льготы. В Пульсе развернулась информационная битва — обвинения в некомпетентности, разоблачения старых грехов, подтасовка фактов.
На второй день грянул главный удар. Михаил Посадник официально объявил о прекращении финансирования Академического совета до проведения полного аудита. Три миллиона рублей годового бюджета зависли в воздухе. Крамской побелел, получив это известие — без
