сказал я.
Мои руки были в ране и я не убирал их, потому что не верил. Не мог поверить, что получилось. Что эта хрустальная, расползающаяся, умирающая вена приняла катетер и не разорвалась до конца.
— Давление? — бросил я через плечо, не оборачиваясь. Голос сел.
— Шестьдесят восемь на сорок один, — ответила Зиновьева. Пауза. — Но стабильно. Не падает.
— Подключай аппарат, — я наконец вытащил руки из раны. Перчатки были красными до предплечий, бурые капли текли по запястьям, стекали с локтей на пол. — Запускай плазмаферез. Медленно, на минимальных оборотах. Если давление просядет хоть на пять единиц, останавливай и добавляй коллоиды.
Зиновьева подключила магистраль плазмафереза к катетеру. Пальцы её двигались быстро, уверенно. Она привыкла к планшету и анализам, а тут стала вдруг операционной сестрой, да такой, что иная профессиональная позавидует.
Хрустнул замок коннектора, вставая на место. Зиновьева бросила взгляд на меня, получила кивок и нажала кнопку запуска.
Центрифуга загудела. Негромко, ровно, почти уютно. Как стиральная машина в соседней комнате. По прозрачным трубкам побежала кровь: тёмная, густая, ненормально вязкая. Она текла медленно, неохотно, как будто не хотела покидать сосуды, хотя именно в сосудах убивала своего хозяина.
Центрифуга раскрутилась. Кровь в камере разделилась на фракции: снизу осели тяжёлые клетки, тёмно-красный осадок, а сверху отделилась плазма. Но это была не плазма.
Не та прозрачная, желтоватая жидкость, которую я видел тысячи раз в контейнерах службы крови. Эта субстанция оказалась мутной, опалесцирующей, с грязно-белым оттенком, и на поверхности фильтра сразу же начала оседать белёсая пена. Густая, вязкая, похожая на мыльную, только мёртвую, безжизненную.
Амилоид.
Вот он, собственной персоной.
Патологический белок, который забил организм Леопольда Величко, как ржавчина забивает трубы. Теперь он оседал на фильтре бесформенными хлопьями, и с каждой минутой его становилось больше, и это было хорошо, потому что каждый грамм на фильтре означал грамм, убранный из крови. Грамм, который больше не осядет на стенке сосуда.
Оставалась рана.
Семь сантиметров разреза на бедре, края мокрые, красные, пропитанные кровью. Шить нужно. По всем канонам хирургии: разрез ушивается послойно, узловыми швами, шёлк или викрил, размер нити в зависимости от глубины слоя.
Вот только у этого пациента кожа рвалась от прикосновения.
— Шить нельзя, — сказал я. — Игла пройдёт через край раны, и кожа разъедется вокруг шва, как ткань на старой рубашке. Получим не заживление, а дополнительное повреждение. Тарасов, нужен клей. Цианоакрилат. И стягивающие пластыри.
Тарасов кивнул.
Взял с полки тюбик хирургического клея и упаковку стерильных стрипов. Начал работать: стянул края раны пластырями, осторожно, миллиметр за миллиметром сводя ткани друг к другу. Не прижимая и натягивая, только обозначая контакт. Потом нанёс клей поверх. Тонкой полоской, как художник наносит последний штрих. Клей схватился, зафиксировал.
Сверху легла давящая повязка. Марля, бинт, эластичная лента. Аккуратно, без лишнего давления. Достаточно, чтобы прижать подкожные сосуды, но не настолько, чтобы раздавить и без того хрупкие ткани.
— Готово, — сказал Тарасов, отступая.
Мы оба посмотрели на монитор. Зелёные кривые на экране двигались ровно, без резких скачков и провалов.
Давление: восемьдесят пять на пятьдесят. Стабильно низкое, но стабильно. Пульс: сто шесть. Сатурация: девяносто три. Кривая ЭКГ ритмичная, без экстрасистол, без блокад.
Живой. Относительно стабильный. На аппарате, на вазопрессорах, на ИВЛ, с катетером в вене, которая держится на шёлковой нитке и молитве, но живой.
Я стянул перчатки.
Они сошли с рук с влажным чмоканьем, оставив после себя мокрые, сморщенные пальцы, пахнущие латексом и кровью. Бросил в ведро. Посмотрел на свои руки. Дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат. Адреналин уходит, и тело начинает предъявлять счёт за те полчаса, которые я провёл на грани.
— Зиновьева, — повернулся я к ней. — Контроль каждые пятнадцать минут. Объём плазмообмена — полтора литра. Замена донорской плазмой, размороженной. Скорость минимальная, ориентир на давление. Если систолическое просядет ниже семидесяти — останавливай процедуру, болюс коллоидов, и зови меня. Я буду в ординаторской.
— Коровин, останешься с ней. Наблюдение за повязкой на бедре. Любое промокание — сразу мне. Капельница, вазопрессоры, кислород без изменений. И…
Я помедлил. Посмотрел на Ордынскую, которая сидела на стуле у стены и выглядела так, будто её выжали и развесили сушиться. Бледная, с запёкшейся кровью под носом, с закрытыми глазами. Она не спала, но и бодрствованием это назвать было сложно.
— Ордынская. Ты сделала всё, что могла. Даже больше. Иди, отдыхай.
Она открыла глаза, посмотрела на меня мутным взглядом и попыталась что-то сказать. Не смогла. Кивнула. Коровин помог ей подняться и повёл к двери.
В ординаторской было тихо. Не рабочей тишиной, когда все заняты делом и молчат от сосредоточенности. Тишиной выжженного поля, когда после битвы выжившие сидят и не могут поверить, что всё закончилось.
Тарасов развалился на стуле, откинув голову к стене. Его тело всё ещё было в хирургическом костюме, заляпанном бурыми пятнами, которые не отстирает ни один порошок.
В правой руке он держал пластиковую бутылку с водой, из которой пил прямо из горлышка, длинными, жадными глотками. Кадык ходил вверх-вниз. Лицо серое, усталое, со впавшими щеками и тёмными полукружьями под глазами. Хирург после операции, выложившийся до дна.
Зиновьева сидела за столом, уставившись в одну точку перед собой. Планшет лежал рядом, экран погас. Она не смотрела ни на кого, не двигалась. Только пальцы правой руки мерно постукивали по столешнице, как метроном, отсчитывающий ритм мыслей, которые она не озвучивала.
Семён скорчился в углу, на том самом диване, где днём сидела Ордынская. Сгорбленный, с опущенной головой, руки между колен. Не плакал, не шевелился. Просто сидел, как человек, который не знает, куда себя деть.
Я зашёл, и никто не повернулся. Не потому что не заметили. Потому что ни у кого не осталось сил на жесты.
Подошёл к кулеру. Стаканчик из стопки, рычажок вниз, прохладная вода. Пил жадно, в три глотка. Налил второй, выпил тоже. Третий. Организм требовал жидкости так, словно я сам потерял пол-литра крови, хотя потерял, конечно, не кровь, а нервные клетки.
Те самые, которые, по легенде, не восстанавливаются. Враньё. Восстанавливаются. Но медленно и неохотно.
Смял стаканчик, бросил в корзину. Повернулся к команде.
— Вы молодцы, — сказал я. — Все. Без исключений.
Никто не ответил. Это нормально. После таких операций первые минуты проходят в вакууме, когда слова ещё не обрели значение, а тело ещё не поняло, что больше не нужно бежать.
— Тарасов. Стальные нервы. Ты работал в условиях, когда
