Женевьева заставила себя взглянуть капитану прямо в глаза, однако горло так перехватило, что она не могла произнести ни слова. Но в глазах ее читалась та самая убежденность, которая, во-первых, подвигла ее на столь отчаянное предприятие, а во-вторых, позволила вынести все, что произошло с ней за последние несколько дней. И это Женевьеву спасло. Начни она умолять, плакать, оправдываться, не сумей спрятать своего страха, — разъяренный пират, наверное, бросил бы ее на произвол судьбы.
Делакруа долго смотрел на «юнгу», потом, склонив голову, произнес:
— Ладно, дам тебе шанс. — И Доминик взглянул мимо нее на боцмана, стоявшего все еще неподвижно и удивлявшегося тому, как это он мог так вляпаться, а главное, понимая, какую несет ответственность за случившееся. — Вам, боцман, придется обойтись без юнги, быть может, это заставит вас в будущем лучше проверять кандидатов в матросы.
Месье улыбался, голос его звучал ласково, интонация была вопросительной, но все это не могло обмануть бывалого боцмана. Он пробормотал что-то нечленораздельное и нырнул вниз по лестнице.
Доминик, все еще одной рукой держа Женевьеву за воротник, другой схватил за пояс и потащил так, что ее каблуки лишь скребли по доскам пола. Под изумленными взглядами капер стащил «юнгу» по лестнице и унизительно проволок сквозь толпу матросов.
Когда дверь с треском распахнулась, Сайлас, полировавший стол из вишневого дерева в каюте хозяина, встревоженно поднял голову и замер. В последние дни он почти не замечал новичка-юнгу. Теперь, уставившись на хрупкую фигурку, которую держал хозяин, начал узнавать ее и только присвистнул.
— Выйди, Сайлас, — приказал Доминик.
— Да, месье. — Матрос схватил тряпку и выбежал из каюты, тихо закрыв за собой дверь и стараясь не слышать того, что за ней происходило.
Глава 13
Щелкнул замок, в каюте повисла тишина. Доминик отпустил воротник куртки и, медленно пройдя в другой конец комнаты, подошел к секретеру, стоявшему под иллюминатором. Несколько долгих минут он быстро делал какие-то подсчеты на листке бумаги и был так поглощен своим занятием, что, казалось, вовсе позабыл о неподвижной Женевьеве, застывшей посредине каюты перед столом.
Женевьева терзалась неопределенностью своего положения, но ей, однако, ничего не оставалось делать, кроме как безропотно стоять на месте. Ей казалось совершенно невозможным даже подойти к стулу и сесть, хотя и не могла объяснить почему. Поэтому она сосредоточенно уставилась на обшивку стены, словно пытаясь в ее затейливом узоре разгадать вечную тайну бытия.
— Итак, — вдруг сказал совершенно обыденным тоном Доминик, — ты решила вступить в братство пиратов, как я понимаю.
Он неспешно подошел к столу и сел с противоположной его стороны, не без любопытства глядя на Женевьеву. Спокойствие Доминика, однако, ее не обмануло — она, сохраняя осторожность, предусмотрительно продолжала молчать. Делакруа сцепил руки на затылке, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. Солнечные лучи пересекали сложный узор ковра и деревянных стенных панелей. Из-за двери и из открытого иллюминатора доносились обычные звуки корабельной жизни, но они, казалось, не имели никакого отношения к пропитанному зловещим ожиданием замкнутому пространству, в котором сейчас находились двое.
— Однако в твоем плане есть один серьезный недочет, — продолжал Доминик все тем же бесстрастным тоном. — На «Танцовщице» никогда не бывает балласта.
Делакруа вежливо улыбнулся, и Женевьева почувствовала, как взмокли волосы у нее на затылке. Она много раз воображала себе эту сцену, знала, что будет испытывать страх, знала, что придется оправдываться, подлизываться, но и помыслить не могла о ситуации, в которой ей нечего будет сказать. Ей, гордой Женевьеве Латур, пришлось стоять молча, словно кролик перед лисой, в ожидании, когда Доминик — автор этого действа — решит выпустить на сцену то ужасное, что — она это чувствовала — уже изготовилось к прыжку.
— Итак, что ты можешь делать, Женевьева, чтобы оказаться полезным членом экипажа? — с той же вежливой улыбкой задал вопрос Доминик. — Обязанности юнги, кажется, показались тебе несколько рискованными и, похоже, не слишком понравились. — Летящие брови вопросительно поднялись. — К тому же я не могу каждые пять минут отвлекаться, чтобы спасать тебя. Может быть, ты умеешь готовить еду? — Бирюзовый взгляд стал задумчив.
Покачав головой, Женевьева сдержанно ответила:
— Я никогда не пробовала.
— Ну разумеется, нет, — тут же подхватил Доминик. — Трудно ожидать, чтобы эти нежные креольские ручки…
— ..скребли палубу последние три дня, — перебила Женевьева, не в силах больше переносить холодное презрение, сквозившее в голосе и взгляде Делакруа. — Но если ты хочешь, чтобы я стряпала, я научусь.
Доминик ухмыльнулся и покачал головой:
— Не думаю, что будет справедливо подвергать команду подобному испытанию только ради того, чтобы дать тебе возможность чем-то заняться. — И окинул взглядом сверкающую чистотой каюту, в которой царил безупречный порядок. — Может, ты способна прибирать у меня в каюте? Или хотя бы шить умеешь?
Чувствуя себя как червяк па крючке, Женевьева отрицательно затрясла головой.
— Я так и думал. Столь ничтожные занятия должны были пройти мимо тебя. В любом случае… — Доминик равнодушно пожал плечами, — Сайласу, конечно же, не понравится, если кто-то перехватит его обязанности. К тому же он так хорошо и так давно ухаживает за мной, что я наверняка не смогу привыкнуть к перемене — уверен, перемене явно к худшему.
Женевьева с тоской подумала о синих глубинах моря там, за иллюминатором, о беззаботных дельфинах и о морских птицах, свободно парящих над волнами. Она мысленно молилась, чтобы произошло чудо, способное вырвать ее из этой каюты, унести подальше от медально-чеканного профиля капера, от сознания того, что Делакруа издевательски играет с ней. Совершенно очевидно, что эти простодушные вопросы — лишь часть какой-то дьявольской игры. Женевьева представляла себе, как восхитительно было бы сию минуту расстаться со своим неуклюжим, бесполезным телом и взлететь, воспарить вместе с вольными птицами туда, где этот пират будет бессилен причинить ей зло.
— Но разумеется, есть нечто, что ты, как нам обоим хорошо известно, умеешь делать весьма недурно. — Доминик прикрыл глаза, снова откидываясь на спинку стула с явным облегчением. — И это твое умение может прийтись как нельзя кстати на военном корабле.
Нечеловеческий ужас охватил несчастную Женевьеву: ей стало плохо. В зловещей тишине тиканье часов казалось колокольным звоном на башне Святого Людовика.
