это?!
— Пусть на этом самом месте земля проглотит меня, если я вру, Ульфат!
— А дед Хафиз почему подтверждал твой наговор?
— Подкупил я его. Два мешка пшеницы дал ему — и настроил, как хотел. Он в войну не раз служил мне, когда требовалось… За хлеб я многих покупал, Ульфат.
Сердце мое гулко забилось, готовое, кажется, вырваться из груди, и я закричал:
— Хватит, гад, замолчи! На фронте таких подлецов ставили к стенке без разговора… Но я тоже отплачу тебе за все! За себя, за других… Вот тебе за твои подлости!..
И что было сил во мне — все их вложил в удар. Радиф отлетел метра на четыре и упал. Мне бы, конечно, следовало тут же остановиться, сесть на лошадь и уехать… Но все понимаешь задним умом, после. А в этот момент, ослепленный ненавистью и жгучим желанием сполна воздать подлецу, я снова подскочил к нему. Он, защищаясь, поднял было руку, то ли желая оттолкнуть меня, то ли прося пощады, но я сгреб его в охапку и, как куль, швырнул с моста вниз…
Опомнился в этот же миг, да, как всегда, поздно… И страшно перепугался, когда посмотрел туда, под мост. Радиф лежал, распластавшись, неловко подогнув одну ногу. «А если я убил его?!» — пронзила меня ужасная догадка. Рванулся к нему… Живой ли?!
Жив! Но без сознания…
Не знал, что же мне делать… Надо как-то привести человека в чувство, потом отправить его или домой, или даже в больницу… Натворил, отличился! Мало — руки о негодяя замарал, еще серьезно отвечать придется… Милиция, прокуратура, райком…
Тут сверху, с моста, раздался голос:
— Ай-я-яй, Ульфат! Что же это ты, разве можно так? Убить недолго в горячке-то… Что за привычка — руки распускать!
Поднял голову — на мосту Закир-абый. Тот самый Галлямов Закир, которого я в марте погнал с работы от омета домой. Как потом выяснилось, он здесь, возле моста, косил и все видел! Самого его заросли бузины скрывали, а он всю сцену наблюдал…
«И свидетель имеется, — горько подумал я. — Сам с себя я голову снял…»
— Шел бы лучше сюда да помог бы поднять его и положить в тарантас, чем стоять и зря языком молоть! — грубовато сказал я ему, стараясь не подать виду, что подавлен случившимся и особенно обескуражен тем, что он, Закир, наблюдал за нами…
Когда стали приподнимать Радифа, он сильно застонал. Потом, схватившись за грудь, прохрипел:
— Умираю, не трогайте меня! Оставьте меня! О-о-о!..
Закир-абый, расстегнув грязную рубаху на Радифе, начал осматривать его грудь, щупать, слушать, приложившись к ней ухом. Когда помял ему пальцами правый бок — Радиф, извиваясь, снова закричал…
— Все ясно, — заключил Закир-абый. — Могло быть хуже. — И обратился к Радифу, открывшему глаза: — Терпи, джигит. Не смертельно. Пара ребер сломана. От этого еще никто не умирал! Лежи тихо — меньше болеть будет. А ты, Ульфат, принеси-ка водицы, умоем его, а то в таком виде на глаза людям не покажешь… Ох вы, молодежь! Чуть что — сразу друг дружке в морду норовите! А жизнь у человека одна, и своя ли, чужая — ее беречь надо!
Закир-абый ворчал, а я зачерпнул своей кепкой воды из речки, и мы стали смывать кровь с лица Радифа. Видимо, мой удар пришелся ему по лбу: на нем кровоточила рваная ранка. Закир-абый залепил ее, очистив от грязи, листом подорожника. Затем мы осторожно подняли Радифа и отнесли в тарантас. Я, расстроенный, забыв поблагодарить Закира-абый за помощь, тронул лошадь…
* * *
Когда я привез Радифа в деревню и, придерживая, ввел в дом, Масрура-апа что-то штопала, сидя за столом. Прошло не больше года, как в последний раз видел ее, но она тоже, подобно сыну, неузнаваемо изменилась: похудела, щеки впали, совсем седая стала, и если раньше разговаривала быстро, успевала произнести десять слов, пока другой скажет, всего одно, сейчас словно бы выдавливала слова из себя, нехотя, без желания. Увидев, что я почти волоком втащил постанывающего Радифа, ничуть не удивилась. Даже не спросила, что с ее сыном, где он был… Заметив, наверно, мое недоумение, со вздохом вымолвила:
— Я уже с этим свыклась, сынок. Пусть хоть шею себе свернет он! Каждый день одно и то же… — Помолчав, не отрываясь от своей работы, с досадой продолжила: — Только ничего-то с ним не будет. Завтра утром подымется как ни в чем не бывало — и опять станет на похмелку денег просить. Не дашь — обругает, и хорошо еще, если не прибьет… Совсем себя пьянкой сгубил. И хоть захворал бы, полежал подольше, мне бы поспокойней было, отдохнула б от ежедневных скандалов. Жить не хочется, пускай бы аллах прибрал меня… вот чего, сынок, молю себе!
По-прежнему не обращая никакого внимания на Радифа, которого я уложил на кровать поверх одеяла, она отложила свое шитье в сторону, подошла ко мне близко, заглядывала в глаза, подслеповато щуря свои, жаловалась:
— Ай, сынок Ульфат, совсем ведь испортился он! Что делать-то? Не человек он уже. Как тогда ослобонили его за пьянку из заведующих фермой, ни дня на работу не вышел. Все в доме пропил… тащит и тащит последнее. А мне где взять? А только и слышу от него: дай, дай, дай… — Всхлипывая, она вспомнила про сноху: — Уж такая была работящая и приветливая, вся деревня любила ее. И меня очень уважала, мамой звала. Да не вытерпела, бросила нас… Из-за этого несчастного пьяницы! И кто же будет терпеть? Кто, кроме матери? И я уже не могу…
Я мельком видел жену Радифа. Вернее, бывшую жену… Совсем молоденькая, приехала в нашу школу после окончания педагогического училища, как Гилюса. Стройненькая, будто тополек, миловидная. Говорили, что, прослышав про то, как мучается она с мужем-пьяницей, который не раз поколачивал ее, приехал и увез дочь к себе домой, в город, отец.
Масрура-апа, вытирая краем платка слезы с морщинистых щек, спросила, не женился ли я на ком… И узнав, что нет, начала меня уговаривать:
— Не ходи, сынок, бобылем, не трать молодые годы впустую, привези свою Сакину, привези только ее! Ведь такая же хорошая она, совсем как моя невестка… Наша сама ушла, к своим родителям прибилась, а Сакина ведь не сама… Поезжай за ней, Ульфат!
Что я мог ответить старой измученной женщине, как объяснил бы ей, кто вероломно вмешался в мою семейную жизнь, из-за кого потерял я Сакину?! Может, она что-то знает, может, вовсе не догадывается, какую гнусную роль
