Читаем без скачивания Жгучая ложь - Пирс Энтони

– С тобой не поспоришь, ты все рассудила верно. Это не сработает. Но что же нам делать?

– Пожалуй, именно то, о чем ты говорил с самого начала. Будем петь, чтобы нас не сожрали, а там посмотрим.

– Но я никогда не был силен в пении. Сможешь ли ты хорошо петь моим голосом?

– Голос голосом, не гармония порой творит чудеса, – сказала она. – Надо попробовать. Давай попрактикуемся.

– А вдруг гномы услышат?

– Ну и что? Они ведь хотят, чтобы мы пели, разве не так? Не знаю, зачем это им понадобилось, но раз так, постараемся им угодить.

Мы принялись петь. Голос Панихиды был очень хорош. Звучал он дивно, хотя я, как и в прошлый раз, напевал «ля-ля-ля», поскольку не знал ни од' ной песни. Панихида, напротив, знала толк в пении, и, хотя мой грубый и хриплый голос оставлял желать лучшего, она задавала ритм и тон. Я стал подражать ей, и дело, кажется, пошло на лад.

– Тебе надо выучить песню, – сказала она, – а я буду сопровождать твое пение басовым аккомпанементом. Тут весь секрет в гармонии контрапункта: когда два голоса дополняют друг друга, они звучат лучше, чем по отдельности. А сейчас постарайся запомнить мелодию, словами займемся потом.

Панихида затянула песню, заставив меня подпевать. Что ни говори, а искусство – великая сила. Я и представить себе не мог, что мой грубый голос способен выводить такие рулады. Подражая ей, я подхватил мотив более высоким и нежным голосом Панихиды, и вскоре нам удалось добиться вполне сносного звучания. Песня, которую мы разучивали, была столь же красива, сколь и печальна, – казалось, она вобрала в себя всю горечь человеческого бытия. Такая мелодия была бы уместна на похоронах близкого друга.

С лестницы донесся топот, и мы умолкли. Возле решетки появился Гнуси в сопровождении нескольких других гномов.

– Слышал, Гниди? – проворчал он. – А ты мне не верил. Я ведь говорил тебе, что они умеют петь.

– Говорил, – кивнул Гниди. – И впрямь умеют. Вопрос в том, будут ли их слушать коровяки.

– Почему бы не попробовать? Ты как думаешь, Гнонсенс?

– Эти проклятые коровяки совершенно не дают нам работать, так что попробовать в любом случае стоит. Попытка не пытка. А если толку от этого не будет, мы всегда успеем отправить эту парочку в котел.

При слове «котел» глаза Гниди вспыхнули, и он уставился на меня:

– Лакомый кусочек, а? Ты только посмотри, какое бедрышко! Чур, мое!

– Как бы не так! – возразил Гнуси, в то время как я поспешно одернул задравшийся и обнаживший бедро подол. – Я их нашел, мне и выбирать первый кусок.

– Не стоит ссориться, – вмешался Гнонсенс. – Надо только откормить их как следует, тогда сочного мясца хватит на всех.

С этими словами гномы удалились, а мы с Панихидой продолжили репетицию. Признаюсь, осознание того, что в случае неудачи мы немедленно отправимся в котел, изрядно добавило нам усердия. Получалось неплохо – я выводил мелодию нежным, печальным голосом, Панихида вторила мне глубоким и низким. Кажется, у нас действительно получился дуэт.

С лестницы вновь донеслись шаги. Мы приумолкли и вскоре увидели группу гномид. Должен сказать, что, как и у большинства других человекоподобных существ, женщины у гномов куда привлекательнее мужчин. Правда, внешняя привлекательность женского тела сочетается с его почти полной неприспособленностью к преодолению трудностей. Взять хотя бы женские ножки. Трудно представить себе что-либо более очаровательное. Ими можно любоваться, но для того, чтобы быстро бегать или карабкаться по скалам, они совершенно не пригодны. Скорее всего в этом коренится некий глубокий смысл. Наверное, необходим определенный баланс между красотой и целесообразностью. Впрочем, утверждать не берусь – какими быть людям, и мужчинам, и женщинам, установил не я. Но гномиды, в отличие от своих угрюмых мужей, выглядели премилыми малютками.

Они принесли большой горшок с мутной водой и связку вареных кореньев. Непроваренные грубые, волокнистые коренья были ужасны на вкус, но мы с Панихидой так проголодались, что умяли их мигом, и не подумав привередничать. В любом случае они представляли собой материал, пригодный для восстановления моего тела. Подкрепившись, мы решили отдохнуть.

– Чем больше спишь, тем быстрее восстанавливаются силы, – пояснил я.

– Но тебе не мешало бы попрактиковаться в изменении формы, – заметила Панихида. – Разумеется, так, чтобы гномы ничего не прознали. Это умение может нам пригодиться.

– Знаю, ведь именно благодаря твоему таланту мне удалось засадить черный меч в камень. Тогда я просто захотел стать бесплотным, и в конце концов это случилось.

– Да, тут главное захотеть. И чем сильнее сосредоточиваешься на желании, тем быстрее идет превращение. Правда, скорее чем за час все равно не управиться. А насчет меча ты здорово придумал. Я смотрю, не так-то ты прост.

– Коли припечет, поневоле сообразишь, что к чему, – пробормотал я, польщенный и смущенный похвалой. Щеки мои зарделись.

– Сложность заключается в том, – продолжала она, – что можно осуществить только один вид превращения зараз, и пока его не закончишь, не перейти к следующему. Нельзя, например, изменить наполовину размер, а потом, тоже наполовину, плотность. Все приходится доводить до конца, а это требует немалого решения. Именно поэтому я ни разу не попыталась сбежать от тебя днем. В процессе превращения я... мое тело становится весьма уязвимым.

– Кое-что мне понятно, – промолвил я, – в определенном смысле наши таланты схожи. Для правильного исцеления моему телу тоже нужен покои. Но вот что меня интересует – откуда твое тело знает, где следует остановиться? Я хочу сказать... Ну, например, можешь ты начать уменьшаться до эльфийского размера, а потом остановиться на размере гнома, словно это именно то, что тебе и требовалось?

Мое в общем-то привлекательное, хотя и грубоватое мужское лицо удивленно вытянулось.

– Я никогда об этом не задумывалась! – воскликнула Панихида. – Прежде всего я всегда представляла себе то, во что я хочу превратиться, например, мышь. Потом уменьшалась до мышиного размера и становилась такой плотной, что едва не проваливалась сквозь землю. Далее приходилось разуплотняться, чтобы вернуть себе нормальную плотность. В результате я становилась чем-то вроде бесенка – облик и плотность человеческие, а размер мышиный. Ну и наконец я изменяла форму и окончательно превращалась в мышь. Поступать иначе мне никогда не приходило в голову, но теперь я думаю, что это возможно.

– Так же, как оказалось возможным приспособить мою глотку для пения, – согласился я. – Объясни поподробнее насчет сверхплотности и всего такого... Боюсь, я не совсем понял.

– При изменении размера тела его масса остается прежней, – терпеливо пояснила Панихида. – Если я уменьшу массу, не изменяя размера, то стану похожа на призрака, но, когда соответственно изменю и размер, восстановится нормальная плотность. Уразумел?

– Более-менее? – ответил я, полагая, что тут есть над чем поразмыслить. – Спасибо. А сейчас тебе не мешало бы поспать.

Панихида охотно согласилась, и вскоре мое тело улеглось в углу, закрыло глаза, а спустя несколько мгновений оглушительно захрапело. Чем несколько удивило меня. Я догадывался, что имею обыкновение храпеть по ночам, но никогда не думал, что делаю это так громко и прямо-таки неприлично. Правда, дома, в Крайней Топи, родные уверяли, будто я не даю им спать по ночам своим храпом, но мне всегда казалось, что они шутят.

Сам я спать не хотел. Хотя телу Панихиды и пришлось попотеть, оно не было разрублено на куски и не нуждалось в отдыхе в такой степени, как мое. А поскольку меня интересовали пределы его возможностей, я решил проделать несколько опытов с превращением. Поначалу я малость разуплотнился и, убедившись, что это получается у меня без труда, вернулся в нормальное состояние. Изменять форму было страшновато – вдруг нежданно-негаданно нагрянут гномы. Этак они сразу заметят неладное. Пожалуй, лучше изменить размер. Поначалу я хотел подрасти, но потом решил сделаться пониже – в случае чего это не так бросалось бы в глаза. Кроме того, я намеревался проверить, смогу ли я прервать процесс уменьшения, когда сочту нужным. Мне следовало освоиться в теле Панихиды и научиться как следует управляться с ее талантом. От этого, возможно, зависели наши жизни.

Я уменьшался около четверти часа, после чего сравнил свой рост со сделанной на стене меткой и выяснил, что теперь он составляет примерно три четверти первоначального. Значит, за час я мог уменьшиться до... Хм, интересно, до чего?

До нулевого размера? До микроскопического? Мне случалось слышать о микроскопах, волшебных инструментах, позволяющих видеть такие маленькие предметы, что их не различает даже самый зоркий глаз. Вот было бы забавно появиться под микроскопом и показать нос волшебнику, который в него глазеет. То-то бы он удивился! Правда, столь мелкое существо запросто может слопать любая мошка, а в этом мало забавного.