он действительно мертв, я верю им, видя, что все лучше, чем этот адский пейзаж.
11:16 вечера. Оказываюсь в Сент-Поле. Не помню, как сюда попал, но я сижу в «Лексусе». Останавливаю машину как раз перед поворотом. Келлан не мертв. Я в это не верю. И если не увижу другого полицейского, запись с места преступления, последствия, он жив. Я ухожу. Говорю себе, что, когда я вернусь домой, Кел будет там, его сердце еще бьется, и это слабое оправдание того, что он вышел после комендантского часа.
11:32 вечера. Кела нет дома.
11:49 вечера. Пробую съесть курицу с пармезаном, потому что это последний подарок, который сделал мне Кел. Я успеваю проглотить, прежде чем меня рвет. Больше не люблю это блюдо. С тех пор нога моя не ступала в рестораны французской кухни.
11:50 вечера. Ханна приходит после звонка Уолтера и укладывает меня спать. Я согласен, потому что не хочу смотреть на ее лицо. Это напоминание о плохом решении в длинной череде плохих решений.
12:01 утра. Сожалею, что пытался заснуть. Все, что я вижу, когда закрываю глаза – Келлан. Как он падает с крыши в замедленной съемке. Быстрая перемотка вперед. В реальном времени. Это причиняет боль во всех отношениях. К четвертому повтору я убежден, что он сожалеет об этом. Я никогда не узнаю.
2:30 утра. Просыпаюсь. Спал как убитый и едва функционировал. Пишу секретарше, попросив ее отменить все приемы в этом году. Меня не волнует, как она с этим справится. Пытаюсь поесть, меня тошнит, и я нахожу голосовое сообщение от Кела. Позже узнаю, что он отправил его за час до своей смерти. До сих пор его не прослушал.
Смерть Келлана совпала с продлением моей страховки от халатности. Это потребовало психологической оценки у психиатра, который решил, что заставить меня заново пережить день смерти моего брата – хорошая идея. Он заставил меня записать в список то, что я запомнил из той ночи, чтобы мы могли разобраться с каждой временной меткой. Что-то о том, что нужно заново пережить историю, чтобы отпустить ее. Как будто я когда-нибудь избавлюсь от своей доли вины в смерти моего младшего брата. Как будто когда-нибудь смогу это сделать.
Я сидел в темноте, поджав ноги под столом, и читал записную книжку, которую хранил со времен встречи с доктором Фелтоном. Существование письма Кела перевернуло мою временную шкалу.
Когда он это написал? Когда он его отправил? Отдал ли он его непосредственно Чарли? Что произошло в день его смерти?
Я был уверен только в том, что это было предсмертным письмом. Если Чарли не хотела, чтобы я его видел, значит, ей – им – было что скрывать. Уродство моих отношений с Келом в значительной степени запечатлелось в моем мозгу. Я не был бы шокирован, узнав, что письмо, которое он написал перед смертью, состояло из пяти тысяч слов о ненависти к Тейту Маркетти.
Но это только породило еще больше вопросов. А именно: почему его получил не Терри? Кел поклонялся своему отцу больше, чем любому богу, известному человеку. Казалось странным, что он не написал ему ни слова. Если только в их истории не было чего-то большего, чем я знал. Вопрос, который я бы никогда не задал Терри, потому что… ну и черт с ним.
Сработал интерком. Я нажал кнопку, принимая звонок.
Голос Сильвии эхом разнесся по моему кабинету.
– Доктор Маркетти, я отменила ваши встречи на день, как вы просили. Доктор Бернард согласился подменить вас на три часа, хотя он, казалось, был недоволен тем, что это обычный осмотр и…
Я отпустил кнопку. Не хотел слушать остальное. Меня волновала только задача выяснить, как письмо Чарли вписывается во временную шкалу. Следующие два часа я потратил на то, чтобы собрать воедино кусочки головоломки, зная, что единственный способ получить ответы – спросить ее.
Но для этого требовалось снять трубку и позвонить ей. В последний раз, когда я сделал это, Чарли оказалась в моем доме, вторглась в мое пространство.
Дверь со скрипом отворилась. Я увидел, как в мой кабинет вошли кожаные мокасины, и поднял взгляд, увидев дешевого двойника Болдуина, которому они принадлежали.
Уолтер щелкнул выключателем, глядя на меня с подозрением.
– До меня донесся слух, который, надеюсь, не соответствует действительности.
Что одна из моих пациенток кончила на моем смотровом столе, а я хотел, чтобы она сделала это снова?
Я выгнул бровь.
– Расскажи. Ты же знаешь, я люблю сплетни.
Он проигнорировал мой сарказм, хотя это было немного резче, чем наше обычное мрачное подшучивание.
– Ты опоздал на прием к Изабелле Ромеро.
– В прошлом я несколько раз опаздывал на прием, такова природа нашей профессии, но они никогда не требовали личного визита великого доктора Уолтера Бернарда.
Он пожал плечами.
– Ты никогда раньше не опаздывал на УЗИ к дочери врача, который входит в Медицинскую комиссию штата Нью-Йорк.
– Я не оказываю привилегированное отношение.
– А еще ты не освобождаешь свой график без предупреждения и не перекладываешь на меня рутинные осмотры, пока сидишь в темноте в своем кабинете и делаешь Бог знает что, но ты здесь.
– Это насильственное вмешательство?
– Тебе нужно, чтобы я вмешался?
– Нет, но мне нужно, чтобы этот разговор закончился.
– Я беспокоюсь не только о тебе. Я беспокоюсь о твоих пациентах. Ты знаешь, что произойдет, если ты оторвешь взгляд от мяча.
– Он бьет тебе в лицо, – закончил я, позволяя знакомому льду заполнить мои легкие. Пока я снова не превратился в холодного, равнодушного Тейта. Моя единственная защита от мира. – Беспокойство принято к сведению. Можешь возвращаться к своим делам.
После того, как он ушел, я вернулся к своему состязанию в гляделках в потолок, держа на коленях раскрытый блокнот. В этой позе я просидел до тех пор, пока не стало достаточно поздно, чтобы покинуть кабинет, и я был уверен, что Чарли покинула мой дом.
Она стащила ключ с моей цепочки для ключей. В течение прошлой недели она входила и выходила по своему желанию, превращая мое жилище в минное поле, которого я был полон решимости избегать. Что означало оставаться допоздна в клинике. Наедине со своими мыслями. Не занимаясь реальной работой.
Это чертовски смутило моих сотрудников, которые не хотели уходить до меня.
Слава богу, Терри уже не было, когда я пришел домой. Он вернулся несколько дней назад. Очевидно, из поездки к азартным играм в Атлантик-Сити, но я понятия не имел, где он нашел на нее деньги.
(Примечание для себя: надо убедиться, что вся мебель на месте.)
Теперь его распорядок дня состоял в том, что он уходил на несколько часов и возвращался трезвым, поэтому я не мог выгнать его на основании нарушения правил. Потом он умолял меня выложить «Милый Яд», пока я чертовски не приблизился к тому, чтобы вышвырнуть его на улицу.
На моем переднем крыльце стояла коробка. Доставка готовой еды. Я собирался забрать ее несколько дней назад, но забывал. Я поставил коробку на кухонный островок и открыл, зажав нос от гнилостной вони.
У меня было много дел, и я должен выбросить содержимое в мусорный бак на улице, но не мог придумать мотивации. Я запихнул батончик гранолы в горло, едва его прожевав. Затем поплелся вверх по лестнице и рухнул на кровать, не снимая обуви.
Нужно ли мне было брать себя в руки?
Да, на кону были жизни.
Но это могло подождать еще один день.
Глава пятьдесят четвертая
= Тейт =
Это был тот же самый сон. Келлан падает с крыши, руки болтаются, ноги дрожат. В его широко раскрытых, удивленных глазах плещется сожаление. Только на этот раз я успел его поймать. Я держал письмо в руке. Манифест на целую страницу обо всем, что Кел ненавидел во мне. Все причины, по которым я заставил его желать смерти.
Я встал на его траекторию.
Протянул руку, чтобы поймать его.
И проснулся.
Я хлопнул рукой по тумбе, заглушая будильник. Орган в груди угрожал лопнуть. Я чувствовал себя так, словно пробежал марафон. На самом деле я проспал целых семь часов. Я предпочел бесконечные сны о моих ошибках. О непоправимой ошибке. Из-за этого я на весь день становился невыносимым козлом, но, поскольку в последнее время такое поведение, казалось, было моим правилом по умолчанию, то сомневался, что на работе кто-нибудь заметит.
