— Через всю чертову русскую армию! — кричу я.
— Да через кого угодно! Разве не понимаешь — они не будут искать нас там! Телеграфа в этой дикой стране нет и в помине… По-русски мы говорим достаточно хорошо! Господи, даже лучше, чем большинство мужиков, ей-богу! Это выход, Флэшмен, единственный выход!
Мне все нисколечко не нравилось. Не поймите меня превратно: я настоящий закоренелый бритт и вовсе не прочь послужить отчизне в обмен на жалованье, только если служба эта не влечет больших тягот или затрат. Но когда речь заходит о моей шкуре, это святое — в длинном списке вещей, которые я не готов сделать ради страны, на первом месте значится: «умереть». Особенно на конце казачьего аркана или с острием пики в кишках. Оставить это милое местечко, где меня досыта кормят, поят, ублажают как могут, и сломя голову ринуться в заснеженные русские дебри, унося ноги от завывающих за спиной дьяволов в человеческом обличье? И все ради того, чтобы сообщить Раглану про этот идиотский план! Безумие. В конце концов, какое мне дело до Индии? Конечно, мне предпочтительнее было бы видеть ее в наших руках, а не в русских, и если бы выведанные сведения могли быть без труда доставлены Раглану (который тотчас забыл бы про них или по ошибке отправил бы армию куда-нибудь в Гренландию), я мчался бы как заряд картечи. Но не в моих правилах идти на риск, угрожающий моему собственному благополучию. Вот почему мне сейчас уже за восемьдесят, а Скороход Ист уже сорок с лишком лет гниет в земле под Канпуром.
Ему, понятное дело, я такое выложить не мог. Поэтому, напустив на себя озабоченный вид, покачал головой.
— Ничего не выйдет, приятель. Послушай: что тебе известно об этой Стрелке, кроме сказанного в этой книге? А можно ли попасть на нее зимой? И существует ли она в это время года вообще? Может, ее смывает. Кто знает, а вдруг там посты на каждом из концов? И как нам пробраться через Крым в Севастополь? Мне, знаешь ли, немного пришлось попутешествовать в переодетом виде по Афганистану и Германии… ну и еще по ряду стран, и должен тебе сказать, это труднее, чем кажется. А здесь, в России, где все обязаны каждые несколько миль предъявлять свои проклятые документы, это совершенно невозможно. И все-таки… — я поднял палец, останавливая его возражения, — я бы рискнул, не будь совершенно убежден в том, что нас сцапают прежде, чем мы проедем полпути до Геническа. Даже если нам удастся удрать отсюда — что уже представляется невозможным, — они догонят нас через несколько часов. Все это безнадежно, как видишь.
— Знаю! — вспыхивает он. — Я тоже умею взвешивать шансы! Но мы должны попробовать! То, что нам удалось проведать об этом предательском плане русских, редчайшая удача! Мы должны воспользоваться ею, чтобы предупредить Раглана и наших на родине! Что нам терять, кроме своих жизней?
Знаете, когда мне заявляют такие вещи, я чувствую себя смертельно оскорбленным. Когда прочие, чужие жизни, доходы Ост-Индской компании, популярность лорда Абердина или честь британского оружия кладут на одну чашу весов, а мою драгоценную шкуру на другую, я точно знаю, что перевесит.
— Ты не понял главного, — говорю я ему. — Разумеется, никто не станет колебаться: отдавать свою жизнь или нет, если это вопрос долга, — уж я-то точно выберу без колебаний, — важно определить, в чем именно этот долг состоит. Может статься, Скороход, мне довелось повидать больше, чем тебе, но я усвоил одно — нет смысла совершать самоубийство, когда необходимо проявить терпение, наблюдать и думать. Если мы выждем, кто знает, какой шанс может представиться? А если мы станем действовать сгоряча, погибнем или еще что-нибудь — так Раглан вообще никогда не получит вестей. Вот что: раз Игнатьеву мы больше не нужны, он может обменять нас. Вот смеху-то будет, а?
В ответ он зашипел, что время бесценно, и мы не вправе ждать. Я урезонивал его тем, что мы не можем рисковать, пока не представится реальный шанс (а по моему разумению, оного можно было ждать еще очень долго). И мы продолжали ходить по замкнутому кругу, пока, совершенно измотанные, не отправились спать.
Оставшись в одиночестве (и покрываясь испариной при воспоминании о том, какому страшному риску мы подвергались, слоняясь по той затхлой галерее), я поразмыслил и понял, на что напирал мой приятель. Нам, по невероятному везению, попала в руки информация, которую каждый нормальный солдат умрет, но доставит начальству. А Скороход Ист, в отличие от меня, именно таким солдатом и был. Моя задача состояла в том, чтобы не позволить ему сотворить что-либо опрометчивое — другими словами, вообще что-либо — и в то же время изображать рвение, не уступающее его собственному. Не слишком тяжело, учитывая мои способности.
Следующие несколько дней мы потратили, перебирая десятки способов побега, один безумнее другого. Ей-богу, мне было даже любопытно, на какой стадии сумасбродства даже наш бедолага Ист начнет пугаться: помню выражение почтительного ужаса, появившееся в его глазах, когда я начал сокрушаться из-за того, что мы не спрыгнули той ночью с галереи и не перерезали всем им, включая царя, глотки.
— Сейчас, конечно, слишком поздно, все уехали, — говорю я. — Но как жаль: покончи мы с ними, и весь их планчик приказал бы долго жить. А мне ведь со времени Балаклавы не предоставлялось возможности совершить что-нибудь стоящее. Ну да ладно.
Впрочем, Скороход начал внушать мне тревогу: он вогнал себя в состояние такого волнения и горячки, что мог совершить любую глупость.
— Мы должны попытаться! — без конца твердил он. — Если в ближайшее время мы ничего стоящего не придумаем, то просто бежим! Я сойду с ума, если мы ничего не предпримем! Как ты можешь просто сидеть тут? Ах, прости, Флэшмен, я знаю, ты мучаешься не меньше меня! Извини, дружище! Я стал таким несдержанным!
Еще бы, у него же не было Вали, чье воздействие было таким успокаивающим. Я подумывал, не устроить ли ему баньку с тетей Сарой для успокоения нервов; но потом решил, что он может перевозбудиться и тогда точно наворотит дел. Поэтому предпочел изображать беспокойство и разочарование, пока Ист грыз ногти и невыносимо ныл. Так прошла неделя, за которую он, должно быть, похудел на целый стоун. Далась ему эта Индия! А потом случилось страшное: нам представилась возможность, причем такая, что отказаться я не мог ни при каких обстоятельствах.
Случилось это в тот день, когда Пенчерьевский вышел из себя — вещь редкая и весьма примечательная. Я был в гостиной, когда услышал рев полковника, доносящийся от парадной двери. Выйдя, я обнаружил его в прихожей поносящим на чем свет стоит двух парней, расположившихся снаружи на порожках. Один выглядел как священник, другой — тощий, угловатый малый в одежде клерка.
