В келлии служат панихиды, доканчиваемые обыкновенно на могиле старца.
В двадцати минутах ходьбы от монастыря — ближняя пустынька и целебный колодезь отца Серафима. Далее в лесу — места, где он совершал на камне свое тысяченочное моление, и где была дальняя пустынька.
В двенадцати верстах от Сарова, уже в Нижегородской епархии, находится любимое детище о. Серафима — Серафимо-Дивеев женский монастырь, имеющий около тысячи сестер. У него, как то многократно предсказывал о. Серафим, великая будущность.
Начало ему положила великая подвижница, Агафия Симеоновна Мельгунова (в иночестве Александра). Очень богатая владимирская помещица вдова, она, по повелению Богоматери, поселилась в селе Дивееве, где прожила 20 лет в великих трудах. Забывая свое знатное происхождение, она у местного священника исправляла всякую домашнюю и черную работу. Когда у бедных крестьян хлеб долго оставался на корню, она тихонько ходила в поле, ожинала и вязала снопы, присматривала за детьми, творила тайком милостыню, ходила за больными. Бедным невестам давала приданое, наставляла крестьян.
Вся история Дивеева есть великое чудо старца Серафима. Дивеевский собор, в котором один из приделов не освящен и ожидает прославления отца Серафима — невыразимо прекрасен. Ему нет подобного. Описать его нельзя, его нужно видеть. Вся живопись произведена трудами инокинь-сестер.
В Дивееве хранятся перенесенные сюда "хибарки" ближней и дальней пустынек, и там раздают, в память старца и на благословение, сухарики. Много вещей старца хранятся в алтаре Преображенской церкви, который сделан из одной из его хибарок.
Что-то неземное запечатлел Дивеев, и время, проведенное там, вспоминается как дни на земном небе.
Счастлив, кто теперь, прежде чем имя о. Серафима промчалось трубным гласом по всей России: посетит места его подвигов, послужит его любимому, в скудости живущему детищу Дивееву.
Между прочими трудами, сестры дивеевские много занимаются иконописью.
Господь дал монахине, заведующей обширной живописной мастерской обители, матери Серафиме, дар духовного выражения ликов. Она заканчивает своею кистью все выходящие из мастерской работы, и на всех них лежит отпечаток высокой духовности.
Почитание о. Серафима распространяется все шире и шире.
Его изображения вешают с иконами, зажигают пред ними лампады, дают их в благословение.
Часто в Саров приходят письма, с просьбой, по незнанию, отслужить молебен о. Серафиму.
Года два назад о. Иоанн Сергиев (Кронштадтский) в проповеди, сказанной в Рыбинском соборе, прямо возвестил, что время открытия мощей о. Серафима приближается.
Уверуем же в него, еще не прославленного. Он так умеет откликаться любящим его!
Открытие мощей преподобного Серафима состоялось 19-го июля 1903 года.
САРОВСКОЙ ПУСТЫНИ СХИМОНАХ МАРК
Схимонах Марк подвизался одновременно с великим старцем о. Серафимом.
Схимонах Марк родился, как и о. Серафим, в городе Курске, тоже в купеческой семье, имя которой неизвестно. Во св. крещении назван он Михаилом.
С детства он чувствовал призвание к духовной жизни, к уединению и подвигам пустынножительства. Ему было одно духовное видение, и это видение побудило его окончательно оставить мир и служить Богу, готовясь к страшному Суду Христову. В чем состояло это видение — осталось сокрытым. Но на молодую душу Михаила это видение, бывшее в состоянии среднем между сном и бодрствованием, подействовало так, что до конца его жизни день Страшного суда постоянно стоял, как бы живым в его памяти.
На 24-м году от рождения он пришел в Саровскую пустынь, которую он выбрал по ее удаленности от мира, и в 1778 г. пострижен строителем Пахомием в иночество с именем Мефодия. В 1811 году он пострижен был в схиму с именем Марка.
Еще в первые годы иноческой жизни в нем стал проявляться дар юродства.
Юродство есть один из самых тяжких путей спасения, есть всецелое распинание себя во имя Христа. Юродивый подвергает себя постоянным поруганиям, презрению и ударам, голоду, жажде, зною, всем лишениям бесприютной жизни. Принимая на себя личину малоумного, странного человека, истинный юродивый полон высокой мудрости, в поступках с виду низких сохраняет дух возвышенный; непрестанно осмеиваемый миром, полон величайшей любви к человечеству, а в бесстрашных обличениях своих имеет в виду назидание и спасение ближних.
Такой путь избрал себе и Марк.
Его одежда, многошвенная и часто ветхая, необыкновенная молчаливость, иногда употребление не во время пищи пред братиею и посторонними, отрывочность и непонятность речи — казались странными окружающим. Осуждения их он принимал благодушно; задумал удалиться из обители, и без ропота ушел в дремучий лес, окружающий Саров. Так исполнял он мудрое слово преп. Ефрема Сирина: "Кто хочет быть монахом и не переносит оскорбления, уничижения и ущерба, тому монахом не бывать".
В лесу о. Марк не имел постоянного пристанища. То он ютился в подземельных пещерах, оставленных зверями, то в шалашах, которые сам устраивал из хвороста. Иногда же постелью служила ему голая земля, а крышею — небо. Так жил он довольно долгое время. Наконец, братья, видя чрезвычайное терпение его в этой отреченной жизни, поняла, что его юродство есть дело великой благодати Божией и стала питать к нему большое уважение. Особенно возросло это уважение с тех пор, как за о. Марком стали замечать некоторую прозорливость. Часто его отрывочные слова, с виду ничего не значившие, касались внутреннего содержания говоривших с ним лиц. Другие же его слова, казавшиеся ни с чем несообразными, оправдывались впоследствии точными событиями. Но и, освободясь от насмешек братии, о. Марк не остался в монастыре. Хотя ему там отвели келлию, он, увлекаемый жаждою пустынной и безмолвной жизни, удалился, по благословению строителя Пахомия, на совершенное безмолвие в лес, принадлежавший пустыни.
Придя в лес с тем, чтоб всегда остаться там, он сперва, как и прежде, не имел постоянного жилища, и укрывался то в пещерах, то в шалашах, то в маленьких келлейках, которые едва защищали от холода и которые он сам себе устраивал в лесу в разных местах. Впоследствии для него была устроена деревянная теплая келлия в одной версте от обители. Здесь он принимал приходившую к нему братию и посторонних посетителей, искавших его наставлений.
Но теплая келлия была единственным послаблением, какое позволил себе подвижник. Сюда укрывался он только, чтоб согреться и принять пищу, а все почти время проводил или на открытом воздухе, или в прежних убежищах своих.
Летом и зимою одеждою ему служили многошвенные ветхие рубища, во исполнение слов преп. Исаака Сирина: "Возлюби убожеские ризы в одеянии твоем, дабы уничижить возникающие в тебе помышления. Ибо, любящий блеск не может стяжать смиренного помышления, потому что сердце внутри принимает образ, подобный внешним образам". Он носил на теле тяжелые вериги; никогда не разбирал кушанья, вкусно ли оно или не вкусно, свежо или гнило. Не дозволяя никому служить себе, он до глубокой старости сам ходил за пищей в обитель, сам ходил и за водой, хотя многие желали бы служить ему.
В таких подвигах провел он последние двадцать лет своей жизни. Нестяжательность его была так велика, что у него не было ничего, кроме ветхого рубища, вериг, рогожины, тыквенного кувшина для воды и пищи и немногих инструментов для ручной работы. Кроме восковых свеч, он ни от кого ничего не принимал. Он говорил: "У меня нужное все есть, а лишнее никогда не полезно".
Кто-то спросил его: "Батюшка, как ты не имеешь в келлии своей даже самого нужного?" Он отвечал на это: "Я тридцать лет так веду себя, следуя словам Христа: "Иже не отречется всего своего имения, не может быти Мой ученик". Не в чем ином богатство монаха, как говорит о том преп. Ефрем Сирин, как в утешении, сотворшемся от плача".
Некоторые просили его принять от них денег для раздачи нуждающимся. Он отвечал: "Это не мое призвание, а дело мирян. Отшельники должны быть свободны от мысли о внешних вещах и хранить свой ум в молитве". Молчание его простиралось до того, что из братии он беседовал не более как с пятью человеками, с прочими же не говорил.
Если кто посещал его, он выходил тогда из келлии, имея на груди образ Богоматери с Предвечным Младенцем, который и давал целовать посетителям.
Советов, наставлений никому не давал. Он следовал тут словам Исаака Сирина: "Пусть лучше признают тебя невеждою по малому твоему сведению в том, как вести споры, нежели мудрым по бесстыдству. Учащих противному обличай силою добродетелей твоих, а не убедительностью слов. Кротостью и тихостью уст своих заграждай уста и заставляй молчать бесстыдство непокоряющихся истине. Невоздержных обличай благородством твоего жития".
