Конечно, мне известно, в чем частично заключается проблема. Классическая первая фаза делирии: потеря ориентации в пространстве, невнимательность, трудности с концентрацией на чем-то одном. Но мне все равно. Если пневмония дарит те же ощущения, я готова зимой стоять в снегу на улице босиком и без пальто. Или пойти в больницу и перецеловать там всех больных с этим диагнозом.
Я рассказала Алексу, что работаю в магазине, и мы договорились встретиться в Глухой бухте в шесть вечера. Время еле-еле ползет к полудню. Клянусь, никогда не видела, чтобы секундная стрелка двигалась так медленно. Кажется, каждую секунду надо подгонять, чтобы она наконец ушла и уступила место следующей. Я умоляю стрелки часов двигаться быстрее, но они, похоже, сговорились меня не слушать. Я смотрю на покупательницу, которая стоит в узком проходе между стеллажами с якобы свежими продуктами и ковыряет в носу. Смотрю на часы. Опять на покупательницу. Снова на часы. Секундная стрелка так и не сдвинулась с места. Я в ужасе — вдруг, пока эта женщина ковыряет розовым пальцем в носу перед подносом с вялым салатом латуком, время остановилось навсегда?
В полдень у меня пятнадцатиминутный перерыв. Я выхожу из магазина и, присев на тротуар, давлюсь сэндвичем, хотя есть мне совсем не хочется. Предчувствие встречи с Алексом напрочь отбивает у меня аппетит. Еще один признак делирии.
Скорее же!
В час Джед начинает заполнять пустые места на стеллажах, а я так и торчу за кассой. Жара страшная, да еще муха залетела в магазин и все жужжит и таранит полку с сигаретами и лекарствами у меня над головой. Эта муха, жара и гудение маленького вентилятора за моей спиной нагоняют сон. Если бы было можно, я бы положила голову на прилавок и спала, спала, спала. Мне бы снилось, что я снова в том сарайчике с Алексом. Мне бы снилось, как он прижимает меня к своей крепкой груди и шепчет: «Позволь, я покажу тебе».
Колокольчик над дверью звякает и возвращает меня в реальность.
Я вижу его. Он входит в магазин — руки в карманах шорт для серфинга, волосы взъерошены и действительно напоминают венок из осенних листьев. Алекс.
Я чуть не падаю с табурета.
Алекс быстро мне улыбается и начинает лениво прохаживаться по магазину. Он наугад берет со стеллажей разные продукты — то упаковку со свиными шкварками, то банку с мерзким супом из цветной капусты — и изображает неподдельный интерес.
— О, это, должно быть, настоящий деликатес.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Проходы между стеллажами узкие, в какой-то момент Алексу приходится протискиваться мимо Джеда, а Джед у нас мужчина не маленький. Джед мельком смотрит на Алекса, а я ликую. Он не знает. Джед не знает, что у меня на губах все еще вкус губ Алекса, что я все еще чувствую, как его руки гладят мои плечи.
Впервые в жизни я сделала что-то по своему выбору, потому что сама так хотела, а не потому, что кто-то сказал, что это хорошо или плохо. Алекс идет по магазину, а я думаю о том, что нас связывает невидимая нить, и это придает мне уверенности в себе. Никогда еще я не чувствовала себя такой сильной.
Наконец Алекс подходит к кассе. Он выбрал упаковку жевательной резинки, пакет с чипсами и банку «Рутбира».
— Это все? — спрашиваю я.
Я соблюдаю осторожность, стараюсь, чтобы мой голос звучат спокойно, но при этом чувствую, что начинаю краснеть. У него сегодня удивительные глаза — чистое золото.
Алекс кивает.
— Все.
Я пробиваю чек, у меня трясутся руки, мне отчаянно хочется что-нибудь ему сказать, но я боюсь, что Джед может услышать. В этот момент заходит еще один покупатель — пожилой мужчина, похож на регулятора. Поэтому я очень медленно и аккуратно отсчитываю Алексу сдачу. Я хочу, чтобы он как можно дольше оставался рядом со мной.
Но на свете не так много способов отсчитывать сдачу с пяти долларов. В конце концов я передаю деньги Алексу, наши руки соприкасаются, и меня словно током бьет. Я хочу схватить его за плечи, притянуть к себе и поцеловать прямо здесь, в магазине.
— Хорошего дня, — запинаясь и срываясь на писк, говорю я.
Даже удивительно, что я смогла это выговорить.
— О да, день будет хорошим, — Алекс дарит мне свою удивительную улыбку и пятится к выходу из магазина. — Я собираюсь в Глухую бухту.
А потом он выходит на улицу. Я пытаюсь проводить его взглядом, но солнце слепит глаза, Алекс превращается в расплывчатый, мерцающий силуэт и исчезает.
Это невыносимо. Невыносимо думать, как он уходит по улице все дальше и дальше от меня. Мне предстоит прожить еще целых пять часов, прежде чем я его увижу. Я не доживу. Даже не думая о том, что делаю, я выскакиваю из-за прилавка и на ходу снимаю фартук, который надела, еще когда возилась с одной протекающей морозильной камерой.
— Джед, постой за кассой секундочку! — кричу я управляющему.
— Ты куда? — ничего не понимая, спрашивает Джед.
— За покупателем. Неправильно дала сдачу.
— Но… — пытается возразить Джед.
Я не собираюсь выслушивать его возражения, я и так знаю, что он скажет: «Ты же целых пять минут ее отсчитывала». Ну и пусть. Пусть Джед думает, что я тупая. Переживу.
Алекс остановился на углу улицы и ждет, пока мимо протарахтит муниципальный грузовик.
— Эй! — кричу я.
Алекс оборачивается. На противоположной стороне улице женщина катит детскую коляску. Она останавливается, прикрывает ладонью глаза от солнца и следит за моими действиями. Я стараюсь идти как можно быстрее, но боль в ноге этому не способствует. Взгляд женщины с коляской колет меня, словно тысяча иголок.
— Я неправильно дала сдачу.
Я уже подошла достаточно близко, чтобы говорить нормальным голосом, но, в надежде, что женщина перестанет глазеть на нас, все равно кричу.
— Тебе не следовало приходить, — шепчу я, поравнявшись с Алексом, и одновременно изображаю, будто передаю ему что-то. — Мы же договорились встретиться позже.
Алекс легко подыгрывает мне, он прячет в карман «сдачу» и шепчет в ответ:
— Я не мог больше ждать.
Потом он напускает на себя серьезный вид и качает пальцем у меня перед лицом, как будто отчитывает за невнимательность. И снова мне кажется, что мир вокруг перестал существовать, нет ни солнца, ни домов, ни женщины на той стороне улицы, которая так и не спускает с нас глаз.
Я делаю шаг назад и поднимаю руки, как будто извиняюсь.
— За углом в переулке увидишь синюю дверь. Приходи туда в пять. Постучишь четыре раза, — это я говорю тихо, а потом уже гораздо громче добавляю: — Послушай, мне очень жаль. Честно, я не нарочно.
После этого я разворачиваюсь и хромаю обратно к магазину. Мне не верится, что я это сделала. Я не верю, что могла пойти на такой риск. Но мне надо было его увидеть. Мне так хотелось его поцеловать. Никогда и ничего в жизни мне так не хотелось. Грудь сдавливает, как в финале спринтерского забега, когда все твое существо кричит, умоляя остановиться и дать отдышаться.
