В какой день он увидел ее впервые? В четверг. Нет, конечно, нет. Это была пятница — последний весенний предпраздничный день. Было очень тепло, и мысли никак не подчинялись крикам совести, призывающим взяться за работу. Сквозь приоткрытые небольшие окна к нему проникал воздух, настоянный на беззаботности птичьих трелей, а дневной свет, которого всегда не хватало с этой северной стороны здания, скупо освещал желтую краску стен.
Он хорошо помнил свой кабинет, под потолком которого он сам распорядился повесить светильник с тусклой лампой — чтобы не резало глаза — как он тогда всем говорил. Странно это вспоминать теперь, разбирая в памяти сквозь дым прошлых дней свои поступки. Сейчас ему было уже неважно, что слабый свет заставлял посетителей его кабинета робеть и чувствовать себя как будто в застенках. Но тогда он даже в глубине души гордился таким своим новшеством.
Тридцать седьмой год. Ее личное дело уже лежало в ящике его стола, когда тонкая загорелая рука постучала в дверь кабинета.
— Простите, пожалуйста. Можно вас побеспокоить? — она не заглянула, а стремительно зашла, прекрасно зная, что свою красоту нужно преподносить сразу, сражая мужчин наповал, а не постепенно.
Она остановилась и замерла на пороге, растерявшись, как и все, кто приходил до нее, попав в сумеречный кабинет из ярко освещенного коридора.
Он хорошо помнил, что в то первое мгновение, когда его глаза, привыкшие к темноте, уже вобрали в себя всю красоту и молодость ее тела, он ни о чем не думал. Он просто смотрел. И только какая-то часть его души болезненно вздрогнула от мысли, что это именно та женщина, которой он никогда не будет достоин, но за обладание сердцем которой он будет готов отдать все свое существо.
— Я Анна Григорьевна Извекова, — проговорила она, как бы извиняясь за свое имя, которое уже само по себе могло подписать ей смертный приговор. — Я знаю… То есть, мне сказали… В общем, мои документы должны были передать вам…
Даже если бы она не произнесла ни единого слова, он бы все равно сразу понял цель ее визита. Такое с ним пытались проделать уже несколько раз, но безрезультатно. Неужели женщины действительно настолько наивны, что всерьез верят в возможность совершения преступления ради их недолговечной красоты? Может быть, кто-то другой способен на такой «подвиг», но только не он. Действительно, каждый раз, как в эту дверь заходила та или иная красивая женщина с подобными намерениями и похожими чаяниями, он испытывал приятное чувство предвкушаемого удовольствия от отказа. Он помнил, что в этих случаях он даже делал определенный, почти заинтересованный, взгляд и, приятно улыбаясь своей собеседнице, начинал разговор, который уже спустя полтора часа выматывал даже самую терпеливую женщину. После этого она уходила ни с чем, а папки личных дел, строго в порядке очередности поступления, уходили на стол к его начальнику, который был уже последним адресатом надежды для всех посетителей. Ну а надеяться растопить революционную закалку его начальника могла лишь безумная. Хотя, впрочем, вроде бы никто и не пытался.
«…не обманешь ты сердце усталое,
ведь я знаю — все то было во сне».
Музыка доиграла, но пластинка продолжала крутиться и неприятно шипеть. «Нет, это было не во сне, а в моей жизни, — подумалось ему, как бы в ответ на слова песни, — все было в этой же, такой странной жизни». Он зябко поежился от дуновения вечереющего ветра, и запахнул полы пиджака. Да, он всегда был очень ответственным и принципиальным работником. И, в общем-то, даже сейчас, когда ему было уже за пятьдесят, он не мог до конца понять, что именно заставило его в тот день пойти на компромисс с совестью и долгом. Ее красота, ее ум или что-то еще?
С ней он сперва поступил так же как и со всеми предыдущими — взгляд, улыбка, его слова, почти дарящие надежду — все это было как всегда, как впрочем и в ее реакции не было сначала ничего особенного. Она, точно так же, как и все предыдущие, наивно ухватилась за эту тоненькую и слабую ниточку надежды, которую он бросил ей, как бросают кусок заплесневелого хлеба голодной собаке, но, вопреки его ожиданиям, спустя полтора часа она не ушла морально раздавленная, а продолжала слушать все то, что он продолжал ей говорить. Он был удивлен. Она смотрела на него так, как будто ей действительно было интересно слушать все его рассуждения. Прошло еще полчаса. Он устал и начал раздражаться. «Что она хочет от меня?» — подумалось ему тогда. И, наверное, как раз в этот момент он и сделал первый шаг к омуту своей последующей страсти:
— Приходите после выходных.
Но и в следующий раз он просто проговорил с ней два часа, и в последующие три недели, в течение которых он продолжал играть с ней в эту выматывающую игру. Она была непоколебима. Она продолжала слушать его, внимательно переспрашивая детали, и стараясь до мелочей понять то, что понять было невозможно, так как все эти речи говорились только для того, чтобы завести ее в тупик. Но она, вопреки всем его ожиданиям, умудрялась находить в его словах нечто интересное и даже подчас занимательное, улыбаясь и даже иногда пытаясь выстроить ответную цепь рассуждений.
Несомненно, она пыталась его соблазнить. Но делала она это как-то не по правилам. Он не был мальчиком и прекрасно знал, как это делают женщины, на карту которых поставлена не только свобода, но и жизнь. Как угодно, но только не так — в этом он был абсолютно уверен. И когда он это понял, то сразу же решил проверить и подкрепить чем-то свою догадку:
— Знаете Анна, в этом кабинете слишком душно. Я думаю, что мы могли бы обсудить это в другом месте, — сказал он и затаился.
Он смотрел ей прямо в глаза. Если бы ее взгляд хоть на миг вспыхнул торжеством победительницы, то он в тот же день передал бы папку с делом А. Г. Извековой своему начальнику. Но нет, ему суждено было испить с ней эту чашу до дна.
— Да, вы правы. Здесь много бумаг, поэтому тяжело дышать, и вы, наверное, очень устали, — сказала она, глядя на него как-то растерянно и робко улыбаясь, как обычно делают женщины, непривыкшие к ухаживаниям.
И они договорились о встрече. Но она не была женщиной, обделенной мужским вниманием. Уже одно только ее личное дело могло о многом порассказать. Что было об этом говорить, достаточно было на нее просто взглянуть, чтобы понять, что в списке ее романов он занял бы не второе и не третье по счету место. Но откуда тогда бралась эта ее нелепая, почти детская испуганность, которая появилась сразу после его слов о встрече? Он не понял это тогда и не мог осознать этого сейчас. Но если теперь он откровенно расписывался под своим признанием в невозможности понимания ее поступков, то тогда он объяснил себе все очень просто: «Может быть, она и пришла ко мне с целью простого соблазнения, но мы знакомы уже три недели и вполне логично было бы допустить, что она действительно мной увлеклась. Иначе она уже давно потеряла бы терпение, тем более что несколько раз я вообще почти выгонял ее из кабинета».
