- Игнатий, ты здесь?
Игнатий молчал.
- Игнатий! Молчание.
- Пап, ты что, обиделся на нас? – поинтересовалась Маша. Молчание.
- Пап, ну не сердись, ладно? Никакой реакции.
- Мам, - шепотом сказала дочь, - может, он вырубился там? Знаешь, он какой-то странный сидел. Безучастный. Может, у него инсульт?
- Типун тебе на язык, - так же шепотом ответила Валентина, а сама как можно более сладким голоском обратилась к закрытой двери: - Игнатьюшка-а-а! Пойдем водочки выпьем… За дверью было полное молчание.
- Ты на нас не сердись, Игнатий, мы тут с Машкой только что провернули важнейшее дело. И повод нашли, и корреспондентов вызвали. Завтра важный день. Выходи, готовиться будем… Игнатий не подавал признаков жизни.
- Игнатий, если ты сейчас не ответишь, нам придется ломать дверь! И даже на это сообщение Присядкин никак не отреагировал.
- Мам, а он точно там? - Ну дверь-то закрыта изнутри, видишь. Кто еще, кроме него, там может сидеть? Привидение? - Мам, по-моему, надо срочно ломать дверь. Он бы ответил, если б все было в порядке. Дверь, как во всех санузлах, к сожалению, открывалась наружу. Так что вышибить ее было невозможно. Поэтому Валентина что есть силы потянула ручку на себя. Дверь не поддавалась. Тогда Валентина подняла ногу, уперла ее о дверной косяк, и что есть силы дернула за ручку. И тут же под громкий лай собаки упала на пол. Вырванная с мясом дверная ручка валялась рядом. Дверь так и не открылась, но теперь у нее не было ручки. Ухватиться было не за что.
- Все, мать, хватит. Я иду за Василием. Пусть что-нибудь придумает.
- Маша, я боюсь. С ним что-то случилось страшное. Я уверена. Надо вызывать «скорую» и, может быть, МЧС, чтоб дверь открыли.
- Пока они приедут, он концы отдаст. Василий сейчас эту дверь вскроет. Я пошла. Это ж не сейф, думаю, справится. Поход за Василием занял не больше минуты. Василий попросил два ножа покрупнее, как-то их просунул в щель в районе замка, поднажал - и дверь, наконец, открылась. Дамы побоялись заходить внутрь. Василий заглянул. На толчке, сняв штаны, сидел Игнатий. Он смотрел куда-то в пол и даже не поднял голову в сторону двери. Следом в дверной проем просунулись Валентина с Машей.
- Что ж ты, дрянь такая, молчал, когда мы к тебе взывали! – с пол-оборота завелась Валентина.
- Ну все, Василий, спасибо тебе, иди уж, - сказала ласково Маша и, встав на цыпочки, грациозно поцеловала Василия в щеку. Зато, как только за ним закрылась дверь, заорала на полную мощь своих легких: - Что ж ты, падла, тут расселся! Знаешь, как мы испугались! Думали, ты концы отдал. Присядкин с толчка тихим-тихим голосом, наконец, отозвался:
- Я устал. Я иду спать. Уйдите.
- Какое спать? Мы должны твою речь учить! – закричала пораженная такой наглостью Валентина. Но более трезвомыслящая Маша ее остановила: - Знаешь, мам, пусть уж идет спать. Мы ему все напишем. Утром буди его в семь утра, и тогда засадим учить это дерьмо наизусть. Справится. Они-то когда придут? К одиннадцати? - К одиннадцати.
- Ну вот и славненько. Пусть спит, в самом деле. Дамы оставили Игнатия в одиночестве. Он натянул штаны и вышел вслед за ними. Какой-то неестественной походкой Присядкин засеменил прямым ходом в Машкину комнату:
- Спальня здесь?
- Спальня не здесь! – заорала дочь. – Спальня – следующая дверь.
Утром Валентина разбудила Игнатия ни свет ни заря. Проснувшись, он выказал признаки вменяемого человека. При этом стало ясно, что он совершенно не помнит о событиях вчерашнего вечера. Когда она ему их вкратце изложила, а также сообщила о планах на день грядущий, он пришел в неописуемый ужас:
- Валентина, да ты что? Я не могу критиковать действия наших властей, тем более по чеченскому вопросу, и тем более иностранным корреспондентам. Меня тут же снимут с работы.
- Игнатий, не ссы. Все продумано. Вот текст, ознакомься и изложи близко к тексту. Тут комар носу не подточит.
- Валя, этого нельзя делать! - Может и нельзя, но нужно. Ты должен везде засветиться как борец за права человека. Пойми, после твоего вчерашнего заявления Сибелиусу надо срочно исправлять впечатление.
- Какого заявления?
- Ты что – не помнишь?
- Валя, не помню. Мы что, видели вчера Сибелиуса?
- Так, все ясно. У тебя полное выпадение памяти. Амнезия. В таких случаях вообще-то следует обращаться к врачам. Но у нас нет сегодня на это ни минуты времени. Давай прочти этот текст и постарайся передать как можно ближе к тексту.
- Погоди, Валя. Расскажи по порядку, что произошло.
- Все очень просто. Мы были на дне рождения у Розы…
- У Розы? - У Розы. Потом Сибелиус пошел провожать нас до машины. Тогда ты ему и сказанул про зачистки и все такое.
- Что я сказанул про зачистки? - Ты сказал, что их одобряешь. Ни больше ни меньше.
- Водитель слышал? Кто, кстати, вчера у нас был – Селифан? - Нет, был Сашка. Может, и слышал, не знаю, я не заметила.
- А какого черта о зачистках вообще зашла речь? - А речь зашла потому, что перед этим за столом ты объявил во всеуслышанье, что за выступление на конференции тебе влетело в администрации.
- Ну? - Что ну? А потом ты там же им всем сказал, что тебя на конференции неправильно поняли, что ты вовсе ничего такого там не осуждал. Ну и так далее. Ну вот, видимо, Сибелиус решил тет-а-тет выяснить, каково же твое мнение на самом деле. И пошел нас проводить. И ты ему наговорил такого! Мы с Машкой ушам не верили. Ты просто предстал перед ним в образе кремлевского ястреба, поджигателя войны.
- Валь, может, я выпил лишнего? - Игнатий, ты не пил вообще! Черт, я совсем забыла…
- Что такое? - Ты не пил, потому что сегодня утром тебе анализы сдавать. Ты что забыл, что после больницы раз в неделю ездишь сдавать анализы? Елки-палки, который час? Восемь? Ну ладно тогда. Вот, возьми баночку, иди отлей туда, водитель отвезет мочу в поликлинику без нас. Нам надо к пресс-конференции готовиться.
- А кровь? - Что кровь? - Кровь же он не отвезет. Кровь-то тоже надо сдать.
- Кровь можно до обеда сдать в любое время, а мочу берут только до десяти. Кстати, ты натощак? Не ел ничего с утра? - Откуда? Конечно, не ел. Ты мне не дала ничего.
- Не дала, и отлично. Точно не ел? Иди поссы в баночку и дадим ее водителю. Селифан отвезет.
- Ты ж сказала, Сашка – водитель сегодня.
- О господи! Сашка был вчера. Сегодня, значит, Селифан. Он сейчас повезет Машку в школу и потом заедет в поликлинику, отдаст твою мочу… Маш! В двери возникла Машка с портфелем в руках.
- Маш, сейчас папа тебе отдаст баночку с мочой, отдай ее водителю, пусть доставит в поликлинику в первый корпус на четвертый этаж. Какой кабинет, не помню, там спросит, найти не трудно.
- Мама, ты хочешь мне вручить его мочу? Я правильно поняла?
- А ты брезгуешь, да?
- Представь себе, брезгую. И вообще я опаздываю в школу. Насколько я вижу, баночка пока пустая.
- Тогда спускайся и скажи Селифану, чтоб поднялся за баночкой. Мы ее пока наполним… Маша спустилась вниз, Игнатий отправился в туалет. Когда Селифан позвонил в дверь, ему торжественно вручили теплую баночку с желтой жидкостью и объяснили, как с ней поступить. Водитель совершенно не удивился. И только уточнил: «А потом куда?» - «А потом – сюда» - ответила ему Валентина. Игнатий в это время честно зубрил подготовленный для корреспондентов текст. К этому тексту у него не было ни одного замечания. После всего, что он узнал о своем вчерашнем поведении, он чувствовал себя виноватым. Нет, думал он, хорошо все-таки, что у него есть такие надежные члены семьи. За ними, как за каменной стеной. Сейчас разрулят ситуацию. Если б не они, он бы засыпался. Погиб бы. Нет сомнений, от него отвернулись бы Запад и правозащитники. Может быть, в конечном итоге, к юбилею ему и дали бы орден, но вот в Германии, положим, репутация точно была бы подпорчена. А значит на мечтах об обеспеченной старости на фоне немецких лужаек пришлось бы поставить крест.
День оказался для Игнатия богат на события. В преддверии анализов крови Валентина не дала ему завтрака. Корреспондентов он принимал голодный и морально обессиленный. Короткая речь его, аккуратно повторившая Валентинин конспект, не вдохновила журналистов. Он изложил в бесстрастной манере парочку сообщений о том, как «федералы» преследовали боевиков. Эти сообщения появились накануне на лентах зарубежных агентств. Поскольку прошли уже почти сутки, этой информации была грош цена. Как было условлено заранее с Валентиной, он называл боевиков аккуратно «сепаратистами» и даже один раз «повстанцами». Совершенно напрасная уловка: все равно никто из корреспондентов и так бы их не назвал в своем репортаже «боевиками». Однако Валентина, сидевшая рядом, осталась довольна: он отмежевался от официальной фразеологии. Журналисты задали несколько прямых вопросов. На них были даны уклончивые ответы, отрепетированные с раннего утра. Корреспонденты были настолько явно разочарованы, что Валентина, боясь, что мероприятие потеряет всякий смысл, сама задала ему вопрос: - Игнатий Алексеевич, а наверное, есть смысл прояснить журналистам ваше мнение о тех российских офицерах, которые, в нарушение присяги и наших законов, практикуют пытки, незаконные задержания и даже похищения мирных жителей.
