спеша, вдумчиво и серьезно, то вещи начинают играть своими гранями, открывая хозяину новые сущности, всякая минута полнится, как подступающее тесто в кадке, набухая смыслами и символами, открывая метафизику повседневного.
Городской глава Евгений Васильевич Игнатьев вручает мне пухлую папку с проектом Программы возрождения «острова-града Свияжск»…
Ему чуть за пятьдесят, бородат, энергичен, одет в курточку защитного цвета, слушает, не глядя на собеседника, склонив голову к плечу, потом говорит что-то интеллигентное, уклончивое, вразумляющее. В моем присутствии объясняется со строителями, подрядившимися отремонтировать здание бывшей школы. Мне понравилось, как он разговаривал с рабочими — без излишнего нажима, с долей раздумья в голосе и одновременно с твердой убежденностью в том, что все это не исполнить никак нельзя. В здании бывшей школы будет дом местного самоуправления, архив, библиотека с читальным залом и информационным центром, фельдшерско-акушерский пункт, опорный пункт милиции.
Игнатьев заведует кафедрой Казанской архитектурно-строительной академии. Он по своей воле принял на себя нелегкое бремя главы разрушающегося провинциального Свияжска с его ветхим жилфондом, малоразвитой инфраструктурой. Его радует, что в Свияжск уже переехало несколько семей, почти все — специалисты. Семьи едут из Казани, со всех краев. Он считает одним из важных пунктов Программы возрождения Свияжска строительство насыпной дороги, которая свяжет город с берегом. Есть два проекта — дешевый и хороший. Игнатьев стоит за второй — дорога должна быть проложена там, где она была до затопления окрестных земель. Историческая дорога представляла собой часть Сибирского тракта, в 1612 году по ней прошло казанское ополчение с иконой Казанской Божьей Матери спасать Москву, по ней проезжали: царица Сююмбике с сыном Утямышем, князь Меньшиков, император Павел I, Гумбольдт, Пушкин, императоры Николай I, Александр II, Герцен, Чернышевский (в ссылку), Державин, Л. Толстой. Игнатьев мечтает создать в городе архитектурно-строительный колледж, центр искусств, туристический центр. Свияжск посетил президент Татарстана Шаймиев, оказывающий всемерную поддержку Программе возрождения острова-града, и подарил трактор.
Иду в гости к Николаю — водогребщику-перевозчику, для которого дело превыше дармовой выпивки. Он пригласил меня на свою усадьбу, выделенную ему поссоветом для проживания и застройки. На краю огорода в четыре сотки Николай уже выстроил живописную хибару из досок и жести — по типовому проекту рыбацкой лачуги, когда найденный и приспособленный к делу случайный материал определяет всю конструкцию, но не наоборот. В лачуге уже есть кровать, стол, оклеенный красавицами транзистор. В этой хибаре Николай, предварительно заделав щели паклей (он мне показывает ее плотные белокурые косы и с великой убежденностью в своей практичности что-то объясняет), собирается зимовать. Вот только поставит печку — и заживет. Еще и — чем черт не шутит! — и свет проведет. Он в натянутых отношениях с братом и матерью, вот и пришлось уйти из теплого дома на огороды. Но он не унывает. Готовит прямо на участке, на обложенном кирпичами кострище, щедро угощает меня картошкой со своего огорода и молоком, а также самолично испеченным им на куске жести пирогом со сгущенкой. Он невысок, плечист, собран, энергичен, с жилистыми руками лесоруба. Где только он не работал — на северном лесоповале, на заводе в Казани. В Казани его как-то вечером на темной улице после отказа дать закурить порезали хулиганы. Перенес две операции на легком. Выписавшись из больницы, сам нашел хулиганов и, с помощью друзей хорошенько их отметелив, стребовал тысячу рублей еще теми, советскими, себе на лечение. В милицию сдавать своих недругов не стал. Оказались заводские, свои — с литейки, все трое.
Я фотографирую Николая посреди его усадьбы-огорода как он есть, вместив в свой широкоугольник весь его мир: очаг на кирпичах с кастрюлей, два свежих яблоневых саженца, грядки с огурцами и картошкой, облепленный жестью и толем квадратный балок, поселившись в котором он из ласкового лета плавно вплывет в морозную зиму, штабеля выловленной им из Волги деревянной гнили — бревен, досок, которыми он будет топить свою печь, и, наконец, самого Николая перед очагом. Одет Николай соответственно: в тельник с закатанными рукавами, спортивные треники с пузырями на коленках.
Николай отсыпал мне на прощание в пакет картошки с огурцами со своего огорода. Пришлось его отблагодарить банками мясной тушенки, купленной для себя в дорогу. Волжский человек размашист в главном и деликатен в мелочах — надо было видеть ту воцарившуюся паузу, когда пальцы его задумчиво зависли над банкой, точную цену которой я, конечно, не знал, да и откуда мне, москвичу, знать то место, какое занимает в новейшей системе ценностей купленная в магазине банка мясной тушенки, стоящая столько же, сколько и бутылка главной народной героини, без которой ни свадьбы, ни поминок, ни доброго настроения, ни мечты.
Едва я достигаю дебаркадера, как накрывшая остров тяжелая туча проливается буйным дождем. Ужинаю в камбуз-кубрике у окна с видом на пузырящуюся воду и мой жалкий мокрый челн, разлегшийся под дождем носом на берегу, кормой с задранным к небу (чтоб не обломало прибоем) пером руля в воде, напоминающий выползшую в сумерках на берег первоамфибию. Тягу человека к воде принято объяснять дальним эхом хордовых — тоской наших тел, состоящих из влаги на девяносто с чем-то там процентов, по своей прародине. Глядя, как две капли дождевой воды на стекле с видимым экстазом сливаются, послушные силе взаимного притяжения, в одно целое, я вдруг думаю, что этот наш атавизм может быть объяснен и с позиции чистой физики — силами межкапельной диффузии, когда малое (наше тело) притягивается большим (рекой, океаном). В общем, что бы ни тянуло тебя к реке — взбунтовавшиеся молекулы твои или эхо доисторической памяти, — рано или поздно оказываешься у воды, берешь в руки весло, усаживаешься в лодку и выплываешь на простор, несущий тебе угрозу и радость одновременно, чтоб разобраться в этом странном чувстве, природу которого тебе постичь не дано.
Спать укладывают меня в отдельной каюте на мягкую шконку с шерстяным одеялом и подушкой. Перед сном успеваю занести с блокнот главное, благодаря чему день удался, а он действительно оказался на редкость удачным. Потом раскрываю свою тетрадь с выписками.
Читаю о пребывании в Свияжске валькирии русской революции Ларисы Рейснер. Она плавала по Волге на бывшей царской яхте «Межень», по-хозяйски расположившись в каюте императрицы; узнав из рассказов команды о том, что императрица нацарапала бриллиантом свое имя на оконном стекле кают-компании, она тотчас же зачеркнула его и начертала рядом свое, воспользовавшись кольцом с огромным алмазом, присвоенным ею во время работы в комиссии по учету и охране сокровищ. Весь путь по Волге, Каме
