утверждения о забвении и незнании верны.
Но что в современное, что в постмодернистское время, существуют некоторые злодеяния, некоторые образы страданий, которым просто не место в этих парадных зеркальных залах. Преступники и наблюдатели только делают вид, что забыли. С жертвами такое почти никогда не случается. У них могут быть фазы забывания или отрицания, но большинство из них большую часть времени – в отличие от модели вытесненной травмы – совершенно неспособны избавиться от своих воспоминаний. После недавних разоблачений о детях, подвергшихся сексуальному насилию в католических приютах, прошло около тридцати лет, прежде чем личные воспоминания стали достоянием общественности. Но за все это время эти личные воспоминания ни разу не были подавлены. Для самых бессильных жертв, таких как семьи в Южной Африке, которые десятилетиями молчали, боль от рассказа повторяет первоначальное страдание: «Это внутри меня … борется с моим языком. Оно разрушает ... слова. Прежде чем его взорвать, ему отрезали руки, чтобы невозможно было снять отпечатки пальцев… Так как мне это сказать? – это беда… Я хочу вернуть ему руки»[270].
После первых волн разоблачений литература воспоминаний-свидетельств людей, переживших Холокост, стала больше ориентироваться на коллективное признание памяти. Проблема не в том, чтобы запомнить историю – большинство слушателей знают публичную историю, – а в том, что вам нужно найти и осмыслить воспоминания, в которые вы сами не можете полностью поверить. Невозможность заключается не в том, чтобы увидеть прошедшую реальность, а в восприятии ее как реальности: «восстановить посредством памяти то, что в силу невозможности своего содержания уже … выпало из памяти»[271]. Некоторые выжившие вспоминают, как пытались убедить других поверить в то, во что они сами не могут до конца поверить.
Такие свидетельства требуют больше, чем обычных способностей вспомнить. Выжившим приходится бороться с разрушительной памятью, чтобы найти хоть какую-то связь между своими воспоминаниями и остальной жизнью. Ужасы происходили в «альтернативных реальности и времени». Обычная «общая память» пытается локализовать эти переживания в каком-то знакомом повествовании, чтобы «уменьшить» или даже нормализовать злодеяния. Но под поверхностью находится «глубокая память», которая разъедает моральный комфорт и выключает возникшую веру[272]. Пропасть между обычной и глубокой памятью возникает из-за реальности, которую было запрещено познать – в смысле ассимилировать – в свое время. Попытки зафиксировать, передать и сохранить доказательства во время реальных событий (тайные записи, спрятанные дневники, фотографии, сделанные тайком) оказались недостаточными для того, чтобы «свидетельствовать», поскольку это было за пределами человеческих способностей и желания понять, что происходит[273]. Именно «обстоятельства нахождения внутри события сделали невозможной саму мысль о том, что свидетель может существовать»[274].
Условное признание
Преступников, конечно, тоже может посещать чувство невообразимости происходившего: «Как я мог сделать что-либо подобное?» Но это уже признание, если еще не свидетельство. В трибунале по военным преступлениям мало кто из обвиняемых способен «откровенно признаться» и сказать что-то вроде: «Да, я сделал все, что указано в обвинительном заключении». Делайте со мной, что хотите. Как и обычные обвиняемые по уголовным делам, они (и их высококвалифицированные адвокаты) защищают свое право на отрицание. Некоторые случаи прошлого были настолько ужасными, а ложь настолько вопиющей, что даже если признание сопровождается принятием ответственности и выражением раскаяния, это может быть (и часто интерпретируется так) тактической уловкой с целью добиться более мягкого приговора. Это более вероятно в таких образованиях, как Южноафриканская комиссия по установлению истины и примирению, где публичное высказывание правды («полное раскрытие») и выражение раскаяния помогают получить иммунитет от судебного преследования.
Многие считают, что такое признание дается слишком легко. Вид ранее нераскаявшихся расистов внезапно превращающихся в толерантных мультикультурных либералов неприятен. «Действительно» ли они изменились, или же их просто подхватила волна истории, вынудившая публично пересмотреть свои политически некорректные биографии? Оказывается, все на самом деле были более невинны, даже намного лучше, чем казалось в свое время. Нет, они не то, чтобы «не знали», но они всегда втайне были недовольны старой системой. Это то, что Арендт первоначально назвала «внутренней оппозицией» или «внутренней иммиграцией»[275]. После войны многие люди – даже те, кто был в руководстве Рейха – говорили себе и миру, что они всегда были «внутренними противниками режима». Лозунг «внутренней иммиграции» теперь стал плохим термином во многих частях мира. Южноафриканцы особенно цинично относятся к очевидной легкости, с которой некоторые из самых злостных преступников восприняли риторику «новой Южной Африки», как будто прошлого никогда не существовало. Теперь выясняется, что никто, даже государственные служащие и политики, никогда не верил в необходимость апартеида.
Коллективные отрицания, публичные истории
Культурологические версии психологических концепций – коллективная память, культурные репрессии, коллективное отрицание, общее забывание, социальная амнезия – предполагают, что все общество может забывать, подавлять или отмежеваться от своего дискредитирующего прошлого. Это может произойти либо в результате официальной государственной политики (преднамеренного сокрытия, переписывания истории), либо в результате культурно-исторического отставания, при котором информация просто остается невостребованной. Личное отрицание исторических событий опирается на эти общие нарративы. Вам легче «ничего не знать», если ваше общество утверждает, что «у нас не могло произойти ничего подобного». Организованное отрицание работает успешнее всего, когда люди предпочитают «не иметь пытливого ума». Медленное культурное забвение работает лучше всего, когда могущественные силы заинтересованы в том, чтобы люди молчали.
Классическое сокрытие
Вот два ставших классическими примера сокрытия злодеяний. Первый: резня в Бабьем Яру в 1941 году. Немцы за два дня расстреляли 33000 евреев. Тела сначала хоронили в братских могилах, затем снова раскапывали, чтобы уничтожить все улики; месяц работали бульдозеры, тела облили бензином и сожгли; заключенные концентрационных лагерей, задействованные в этом проекте, позже сами были убиты. Вторая: тщательно продуманная мистификация, устроенная в 1943 году в Терезиенштадте для прибывшей делегации Красного Креста. Были посажены сады, одно из зданий переоборудовано под синагогу и установлен памятник в честь погибших евреев; оркестр играл вальсы Штрауса, показывали фильм, как хорошо живут заключенные, исполняли детскую оперу. (После этого большую часть актерского состава, включая почти всех детей, отправили в Освенцим.)
Вариации на тему Бабьего Яра (количество, обстоятельства, методы) можно найти в любом отчете по правам человека о политических убийствах. А всех политиков, журналистов и политических паломников направили в места, не столь крайне преобразованные как Терезиенштадт, продемонстрировав счастливых заключенных, улыбающихся крестьян, веселых рабочих. (Времена изменились: есть риск, что политические деятели и международные гуманитарные работники теперь столкнутся с еще большими страданиями, чем они могли вообразить.)
Организованное государством отрицание
Приведенные два варианта сокрытия, не отстоящего
