Гришины кулаки сжимались сами по себе, такая злая сила чувствовалась в них, что разорвал бы в клочья гадов, даже такой толщины, как нога у дядьки Обелиска. Разорвал бы и куски забросил бы в те черные дыры, которыми нас пугают астрономы.
Но куда выкинешь Пшоня?
Позади загрохотало, загремело, потом рядом с Гришей заскрежетали тормоза, самосвал Давидки Самуся остановился как вкопанный, Давидка открыл дверцу, крикнул обрадованно:
- Гри, привет!
- Здоров, здоров, ты все гоняешь?
- Жизнь требует темпа! Слушай, Гри, ты бы мог прийти ко мне на свадьбу?
- На свадьбу? Куда? С кем?
- У тетки Наталки в чайной. Мирославу свою привез с каменоломни.
- А где же твой братик?
- Бросил Мирославу, похитил жену начальника каменоломни и рванул то ли на БАМ, то ли еще дальше.
- Не замерзнет ли он там?
- Говорят, это такая женщина, что от нее весь снег в Сибири растает! А я услышал - да поскорее в Тахтайку, Мирославу в кабину - и сюда! И вот сегодня и свадьбу хочу сыграть.
- Была же у тебя свадьба, - напомнил Гриша.
- То было одно, а теперь другое. Вроде как новая жена. Я Мирославу переименую - и все правильно, как говорит мой братик. Село наше вон сколько раз переименовывали! Могу я свою жену хоть один раз переименовать? Ну, Гри, придешь? Там будут все свои, только братва из бригады электриков, которая у нас линию налаживает. Видел, наверное, машину с гнездом? Раз-два - и поднимает человека под самое небо. Мне бы такую машину - деньги лопатой загребал бы!
Гриша вспомнил об этих электриках с их машиной и удивился, что до сих пор не подумал о них. А если подумать, если поду...
- Так, - сказал он Давидке, - может, я и в самом деле заскочу к тебе на минутку, а ты мне вот что скажи. Это ты привез в Веселоярск нового учителя физкультуры?
- Со свиньей? Я.
- А ну спрыгни ко мне из кабины.
- Да ты что? Бить меня хочешь, что ли?
- Не бить, а есть один план. Слезай поскорее!
Гриша взял Давидку под руку, поводил его туда и сюда вокруг машины и изложил ему свой план, граничивший даже с гениальным.
Первыми заметили что-то необычное доярки, бежавшие к ферме на первое доение. Над Веселоярском стоял сизый осенний туман, не очень теплый, скажем прямо, но еще и не такой холодный, чтобы пронизывал до костей. За туманом, как поется в нашей известной песне, разумеется, ничего не видно, зато он словно бы делает более выразительными все звуки, поэтому в тумане все довольно отчетливо слышно. Звуки же, услышанные доярками, доносились и не из тумана, а откуда-то сверху, будто с самого неба. Над туманом возле чайной тетки Наталки что-то чихало, кашляло, бранилось и угрожало. Однако доярки относились к слишком озабоченным жителям Веселоярска, чтобы прислушиваться к тому, что там доносится из-за тумана.
Кто первым прислушался, и от кого распространился слух по всему Веселоярску, и кто взбудоражил все село и собрал возле чайной чуть ли не всех свободных от работы его жителей, теперь уже установить не удастся даже прославленным авторам детективных романов.
Было - и нет.
Но что все началось с Пшоня - это истина неопровержимая.
Потому что именно Пшонь подавал эти звуки, крики из-за тумана, именно он находился между небом и землей, оказавшись там под действием сил загадочных и непостижимых. Проснулся он на рассвете, пошевелился, попробовал одной рукой, попробовал другой, и, как говорил один наш поэт, с перепугу у Пшоня "на лбу заискрилась рапа": он висел между небом и землей. Точнее говоря, не висел, а лежал в чем-то круглом, как гнездо (там даже ветками было вымощено, будто у аистов), ноги торчали вверх с одной стороны, голова с другой, а острый зад провалился в проклятое гнездо и ощущал там каждую палочку и каждый сучок.
При всей своей пакостной природе, Пшонь все же принадлежал к той людской разновидности, которая в науке очерчивается термином homo sapiens, потому что каким-то соображением все же располагал, вот и попытался вспомнить, что и как с ним было, начиная со вчерашнего дня. Шофер, привезший его когда-то со свиньей в Веселоярск, пригласил в чайную на свою свадьбу. Почему бы и не пойти, чтобы увидеть, какого благосостояния достигли веселоярцы, а потом сообщить, кому следует, чтобы разобрались, откуда все это у них взялось. Далее Пшонь уже ничего и не помнил: дорвавшись до дармовщины, он без конца наливал и наливал себе сам... И вот теперь это гнездо. Что за гнездо? Что за шутки? Хотят сбить его с панталыку? Сначала отгрызли кусок его исторической фамилии, теперь эта дикая шутка с гнездом. Может, кто-то надеется, что он, то есть Пшонь, заколеблется, пошатнется и спрячется в кусты? Не на того напали!
Пшонь, разумеется, никогда не читал Гегеля и ни сном ни духом не ведал, что "шутка должна заключать в себе нечто такое, что может на миг обмануть; поэтому, когда иллюзия растворяется в ничто, душа снова оглядывается назад, чтобы еще раз испытать ее (иллюзию), таким образом, через быстро изменяемое напряжение торопится то туда, то сюда, отчего и происходит колебание".
Но, дорогие товарищи, не надо знать Гегеля, чтобы лихорадочно ощупывать то место, где ты оказался на рассвете над туманом после дармовой выпивки с малознакомыми людьми, перед тем изрядно насолив им своим ядовитым пером доносчика. Так вот, Пшонь "через быстро изменяемое напряжение", чихая, кашляя, бранясь, лихорадочно шарил руками вокруг себя и под собой, пока не убедился, что сидит в том самом старом колесе от "Беларуси", которое было вознесено веселоярскими механизаторами на высоченный бетонный столб возле чайной, а потом описано им же самим, Пшонем, в его очередной анонимке.
Пшонь должен был остолбенеть от удивления и возмущения, сделав это открытие, но как тут остолбенеешь, когда ты лежишь, задрав ноги, в гнезде из тракторного колеса на высоте не менее пятнадцати метров над землей?
Поэтому Пшонь прибег к занятию совершенно естественному для такого мерзкого человека: начал браниться, угрожать, вопить.
Именно этот крик и собрал вокруг столба с гнездом (и с Пшонем в гнезде, напомним) веселоярцев, которые сначала только слушали, а потом уже имели возможность и увидеть, а затем и подивиться неистовости Пшоня.
Ведь и в самом деле: зачем было поднимать шум? Ну положили тебя в гнездо, ну поспал и проспался, и что из этого? Лежи себе, как у тещи на перинах, и благодари судьбу, что над тобой солнце светит, а вокруг люди спокойные и доброжелательные. Вон греческий схимник Симеон полторы тысячи лет назад залез на столб в сорок локтей вышиной и простоял на нем целых сорок семь лет - и ни маковой росинки во рту, ни звука, никаких жалоб, никаких угроз. Или наш писатель двенадцатого столетия Кирилл Туровский добровольно залез на столб и просидел там до самой смерти - и тоже ничего. Или столпник Никита Переяславский, которого со столба ни сманить, ни стащить не смогли до тех пор, пока в 1186 году не убили, чтобы не раздражал людей своим глупым подвижничеством, разве не может он быть образцом выдержки и упорного спокойствия?
Но Пшонь не знал не только Гегеля, но и нашей истории. Что ему история и что он - истории? Единственное, что могло его объединять хотя бы в какой-то мере с давними-предавними столпниками, это разве лишь слово "столп", которое по-гречески читается: "стилитас", очень напоминая привычное нам слово "стилист". Слово это чаще всего применяется к писателям, к анонимкам Пшоня вряд ли оно применимо. Что же касается его ругани, доносившейся из гнезда, то она в самом деле могла бы войти во все учебники злодейской стилистики, и тут автор, к сожалению, умолкает, будучи не в состоянии привести хотя бы один пример из злословии Пшоня, памятуя, что над ним (автором) возвышается целый сонм литературно-критических скоромников.
Но автор, заботясь о своих будущих критиках, хочет прийти им на помощь если не в раскрытии словесных структур, которые извергал Пшонь, сидя в гнезде возле веселоярской чайной, то, по крайней мере, в деле классификации этого литературного персонажа. К какой разновидности литературных героев отнести Пшоня? К комическим? Но еще Гегель сказал: "Вообще невозможно внешне привязать насмешку к тому, что не имеет насмешки над самим собою..."
Пшонь никогда не знал, что такое смех, зубы он ощеривал только для угрозы, как тигр в клетке, если бы ему предложили не то что станцевать, а лишь посмотреть на шутливый народный танец, он немедленно состряпал бы анонимку о том, что танцовщицы непристойно подбрасывают ноги и двигают бедрами.
Тогда что же, может, это трагический герой? Но для этого Пшонь был существом слишком незначительным. Известно, что во всех классических трагедиях герои в конце концов пронзали себя мечами, шпагами, кинжалами и другим холодным оружием. Если бы кто-нибудь предложил Пшоню зарезаться (исходя из его полнейшей ненужности для жизни и для людей), он немедленно настрочил бы анонимку о том, что этим ножом резали селедку, поступающую в сельмаг с перебоями. Ну и так далее...
