Вечером появился Рэм с двумя письмами от Перпетуи.
БУРЖ, 28 июня 1940 года
В полдень мы обедали в palais Bourbon[163]. В несколько пустоватой трапезной висел пожелтевший в череде столетий, но по-прежнему изумительный гобелен, на котором была изображена Ниобея со своими детьми. Исключительное своеобразие и роскошь этого вида высокого ремесла видны по тому, как выполнены одежды. Они одновременно и materiaprima[164] картины, и часть работы. Иными словами: если основной фон, как правило, лишь ограниченным образом поддерживает впечатление, производимое картиной, то здесь она сама превращается в картину посредством того, что ткань гобелена отождествляется с тканью одежд. Таким образом, действующие лица возникают из физической глубины и выступают из обрамления, наделенные такой жизнью, которая иным способом совершенно недостижима. Они похожи на нарисованных бабочек, снабженных настоящими крыльями. А потому для этого искусства целесообразно использовать такие мотивы, которые позволяют изобразить как можно больше фигур, одетых как можно богаче.
Во второй половине дня визит мадам Сесиль; она дала мне урок языка. Различия — сначала в саду, между le châtaigniar[165] и le marronnier[166]. Потом за ужином, между goûter[167] и déguster[168]. И, наконец, на берегу, у небольшого островка, приспособленного для ловли форели, между pêcher[169] и pécher[170], наглядно.
БУРЖ, 29 июня 1940 года
Охотничья езда[171] за арсеналом и по учебному полю. Потом в замке завтрак, приготовленный господином Камбю из «Escargot d'or»[172]. Он начался с гербового зверя — виноградных улиток, изумительно приготовленных с пряными травами, и завершился ароматизированным тонкими ликерами фруктовым салатом. Вдобавок — пелотоновый огонь «Veuve Clicquot».
После походных лишений мы погружены в индифферентное курортное существование и живем как норманны, вторгшиеся в край виноградных лоз. Меня все же радует, что мне посчастливилось дополнить картину и увидеть другую сторону войны — движение по свободному пространству, которым нам так и не удалось овладеть в 1918 году.
БУРЖ, 30 июня 1940 года
Воскресная прогулка по кладбищу Сен-Лазар. Даже в таких местах в глаза бросается слабая связь романца с природой и вместе с тем более сильная связь с обществом. Прогулка напомнила мне кладбище на Монпарнасе, где я бродил словно по какому-то некрополю, равно как и Палермское кладбище с его мраморным великолепием.
Первую половину дня я провел с «Отчетом о происшествии с неизвестным», а также за работой pour la roi de Prusse. С превышением власти приходится считаться в армиях всего мира; это не так существенно, если только не утрачивается мера чести. То же самое относится и к отдельному человеку, а значит, имеет силу для всех нас: человек может ошибаться, если только в нем сохраняется зародыш, ячейка праведной жизни. Тогда он сам исцеляется за счет внутренних ресурсов. Этому процессу может помочь наказание, а именно, помочь болью — в этом состоит даже не столько ее воспитательное, сколько трансцендентальное значение. В тяжелых случаях смерть становится последней возможностью исцеления.
БУРЖ, 1 июля 1940 года
Мадам Сесиль. Непринужденная болтовня в саду о хорошей кухне, например о луковом супе: как его готовить по будням, а как — по воскресным дням. Затем о паштете из дикого кролика: прежде чем облекать его в хлебное тесто и панировать, большим пальцем продавливают углубления и заполняют их выдержанным коньяком. Наконец, о «жаворонках на канапе». Там, где мы говорим «подрумянить», французы употребляют более элегантное dorer. Вообще, различные способы схватывать значения слов напоминают разные по форме пинцеты, которыми берут одни и те же предметы. Сходный результат достигается и в случае более редких выражений, например, в слове la culbute: «кувырок».
Потом разговор о бывшем супруге. Мужчины, когда случается возможность рассмотреть их через женскую оптику, предстают в совершенно ином свете — в свете, который хотя и падает не под прямым углом, но зато делает зримой оборотную сторону. Мы, собственно говоря, видим друг друга только en face. Вальяжно устроившись в пронизанном солнцем саду, я немного наслаждался тем тайным, кошачьим превосходством, с каким такая вот капризная дамочка держит мужчин в поле своего зрения. В таких садовых беседках мы нередко, чувствуя себя верхом на белом коне, служим лишь источником развлечения.
БУРЖ, 2 июля 1940 года
Последний день в Бурже. В первой половине дня со Спинелли — по букинистам в поисках гравюр и цветных эстампов, однако ничего примечательного нам так и не попалось. Во второй половине дня снова визит мадам Сесиль: она осталась на ужин и вручила мне на прощание письмо, распечатать которое я должен был лишь назавтра.
По доходящим до меня слухам, нам предстоит пешком добраться до Цвайбрюккена, чтобы 25 июля поездом выдвинуться в Берген, а затем отправиться в отпуск на неопределенный срок. Так должна была завершиться самая быстрая кампания из тех, что мне доводилось видеть.
ЛЕ ТАЛЛАН, 3 июля 1940 года
Пеший переход до района Анришамо, где переночевали в усадьбе уединенного поместья Ле Таллан. Дорогой я ехал верхом рядом с Хилбрехтом. Я охотно слушаю его истории, потому что в его лице познакомился с особым типом солдата.
Когда я впервые услышал: «Зарядить боевыми патронами и поставить на предохранительный взвод», то почувствовал себя конфирмантом, стоявшим перед алтарем.
По прибытии в Ле Таллан я осушил полбутылки вина и потом два часа спал в занятой мною комнате, выложенной камнем. Несмотря на струившийся с полей зной, оно было погружено в чудную прохладу и полумрак. На этой древней ферме, стены которой нимало не изменились с самого XIV столетия, время, мне кажется, течет куда медленнее — так, здесь по сей день отапливают каминами и жгут только восковые свечи. Выдвижной ящик моей прикроватной тумбочки был застлан газетой за 1875 год.
На склоне дня я отправился бродить по полям — тут мы находимся в древнем герцогстве Бери, которое мне весьма по душе. Интересно наблюдать, как здесь возделывают сельскохозяйственные угодья: обширные пастбища и скудные поля — все обсажено высокой живой изгородью, над которой возвышаются могучие дубы, яблони, тополя да благородные каштаны, со свечками белых цветов. Тенистые проселки тянутся подобно густым крытым аллеям, а с холмов перед взором распахиваются широкие просторы. Местность, таким образом, одновременно преподносит и открытую, и лабиринтную стороны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
