— Но люди меняются, — сказал Джимми тихо.
— Именно. Люди меняются. Культуры меняются. Империи поднимаются и рушатся. Черт. Геология меняется! Каждые десять лет или около того Джордж и я сталкиваемся с фактом, что мы изменились, и нам приходится решать, имеет ли смысл заключать новый брак меж этими двумя новыми людьми. — Энн откинулась в кресле. — Вот почему клятвы — такое мудреное дело. Ничто не остается неизменным навечно. Ладно. Ладно! Попробую сказать иначе.
Она выпрямилась, устремив взгляд на что-то, находящееся вне комнаты, а Джимми осознал, что даже у Энн нет ответов на все вопросы, и это было самое утешительное, но и самое обескураживающее открытие.
— Может, именно из-за того, что лишь немногие из нас способны отказаться от земных радостей во имя абстрактной чистоты, мы высокомерно рассуждаем о безбрачии, высмеивая священника, когда ему не удается следовать своим клятвам неизменно и вечно. — Вздрогнув, Энн откинулась на спинку. — Но, Джимми! Какие неестественные слова. Неизменно и вечно! Джим, это не для людей. Даже камни не бывают неизменными и вечными.
Ее горячность застала Джимми врасплох. Он-то полагал, что, поскольку Энн и Джордж женаты так долго, она и к остальным относится со всей строгостью. Джимми хотел услышать от нее: «Обещание есть обещание», — чтобы можно было сердиться на Эмилио и ненавидеть отца за то, что тот бросил его мать, и считать, что уж с ним-то все будет иначе, что он никогда не станет лгать или изменять, не сбежит от жены и не заведет интрижку. Джимми хотел верить, что любовь, когда она к нему придет, будет неизменной и вечной.
— Пока не узнаешь пределов своей души, Джим, не стоит презирать согрешившего священника. Я не ругаю тебя, милый, — сказала Энн поспешно. — Но пока сам не испробуешь, не поймешь, что это такое: держать обещание, которое ты искренне дал много лет назад. Продолжать упираться или все бросить? Упорствовать, или признать поражение, или искать выход? — Затем она с некоторой застенчивостью призналась: — Знаешь, когда-то и я была максималисткой. Не отступать, не сдаваться!.. Но как? Джимми, я вправду не знаю, станет мир лучше или хуже, если все мы будем придерживаться клятв нашей юности.
Лежа на своей койке, Джимми пытался обдумать это. Развод был отвратителен, но потом мать встретила Ника, страстно влюбившегося в нее, и теперь у них общие дети, которые тоже любят ее. Ситуация разрешилась ко всеобщему счастью.
Он подумал об Эмилио и Софии. О Софии Джимми знал очень мало: что она потеряла в Стамбуле семью во время карантина, введенного ООН, и что выбралась оттуда, заключив контракт с брокером. И, конечно, что она еврейка — чему сильно удивился, когда впервые об этом услышал. Похоже, Софию не беспокоило, что в их группе только она не католичка; к воззрениям священников она относилась уважительно, хотя переняла у Энн изрядную долю скептицизма. Тут Джимми осознал, что за эти долгие месяцы София словно бы сделалась ученицей Энн, перенимая ее женственные повадки: быстрые объятия при встрече, манеру подпирать подбородок рукой или отбрасывать назад волосы и щурить глаза, делая какое-нибудь язвительное, колкое замечание. И хотя София все еще держалась довольно официально, было заметно, что она пытается вернуть себе нечто, принадлежащее ей по праву, сложись ее жизнь по-иному. В ней ощущалось пробуждающееся тепло, которое Джимми ошибочно истолковал как приглашение. А сейчас понял, что это просто предложение дружбы.
Что ж, Джимми упустил и эту возможность, надеясь на большее, чем София желала дать. Поэтому он подправил свои устремления. Если София когда-нибудь ощутит себя в достаточной безопасности, чтобы снова предложить дружбу, решил Джимми, то он удовольствуется дружбой. А такое вполне может произойти. Когда месяцами живешь в тесных помещениях, неизбежна некая степень фамильярности. А еще Джимми интересовало, насколько трудно приходится Эмилио.
После того первого настоящего ужина на борту «Стеллы Марис» Эмилио стал называть всех, кроме Энн и Д. У., по фамилиям. «Мендес, — окликал он, — вы уже позаботились о фильтре? Я думал, мне придется заняться им на этой неделе». София упорно именовала всех докторами и мистерами, но вскоре после того, как Эмилио изменил свой стиль общения, она подхватила его и теперь говорила так: «Вы должны удалить какие-то файлы, Сандос. У нас перегружена оперативная память». Это позволяло общаться друг с другом, не используя имен, но без излишнего формализма. Возможно, таким способом Эмилио пытался снять напряженность, чтобы сделать отношения более товарищескими.
Но даже так, был убежден Джимми, сексуальное напряжение оставалось. Там, где двое, работая вместе, могли невзначай коснуться друг друга, Эмилио очень старался избегать этого — неловко вывернув запястье, чуть сдвинувшись в сторону. Случайно оставшись одни, они могли бы иногда посидеть вдвоем, а потому заслуживало внимания то, что они никогда так не поступали. И несмотря на всю музыку и пение, звучавшие на борту «Стеллы Марис», ни та памятная песня, ни ошеломляющая близость того августовского вечера больше не повторялись.
Эмилио мог быть таким несерьезным и забавным, что порой окружающие забывали о его сане, и тогда было странно видеть лицо Эмилио во время мессы или наблюдать, как он выполняет что-то обычное с необычной тщательностью — в той иезуитской манере, которая каждодневный труд превращает в разновидность молитвы. Но даже Джимми понимал, что Эмилио и София были бы отличной парой и что их дети были бы красивыми, умными, любимыми. Следуя по стопам многих поколений сострадательных католиков, Джимми теперь недоумевал, почему парни вроде Эмилио должны выбирать между любовью к Богу и любовью к женщине, такой, как София Мендес.
Джимми спрашивал себя, что он будет чувствовать, если когда-нибудь узнает, что Эмилио верен своему обету — неизменно и вечно. И, к своему удивлению, понял, что скорее всего ощутит грусть. Но он знал, что Энн, которая «когда-то была максималисткой», его бы одобрила.
Эмилио Сандоса бы не удивило, что его друзья с такой откровенностью и участием обсуждают его сексуальную жизнь. Главным, если не единственным, безумием в существовании священника было, как он понял, то, что целибат является одновременно самым личным и самым публичным аспектом его жизни.
Один из его наставников в лингвистике, человек по имени Сэмюэл Голдстейн, помог ему понять значение этого простого факта. По рождению Сэм был корейцем, поэтому, зная его имя, можно было догадаться, что его усыновили. «Еще ребенком я понял, что это не является тайной ни для кого, кто хоть раз видел наше семейство, — сказал ему Сэм. — Не то чтобы мне было стыдно, что меня усыновили. Но я хотел разглашать этот секрет по своей воле. Наверное, у вас, парни, приблизительно то же самое».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
