твоя. Да пожелает ли царь зреть Иова? Летось святой отец отказал ему. Ан добьюсь своего, дабы государь гордыню смирил. Иов тогда не мог видеть царя.
— И не сомневайся, святейший, в силе своего движения. Ноне государь первым вымолвит державное слово о правдолюбце.
Гермоген не усомнился в словах ясновидицы. Он только попросил позвать митрополита Пафнутия, дабы идти к царю с сотоварищем.
Царь Василий проснулся Богоявленским утром в большом беспокойстве и сразу же спросил постельничего, нет ли ему важных вестей. А они уже были. Лазутчики, которых у царя Василия было много, приносили вести во дворец ежедневно. Ноне один из них ждал царя в приёмном покое с плохими вестями. Иван Болотников, бежавший из-под Москвы после разгрома близ села Коломенского, снова собрал войско более десяти тысяч с огненным боем. И скопом засел в Туле.
Но это была лишь малая часть неприятных вестей. Из Путивля двигался к Туле, а там и к Москве намеревался шагнуть, объединившись с войском Болотникова, донской казак Илейка Коровин. Он принял на себя титул царевича Петра, «законного сына царя Фёдора Иоанновича».
— Да ещё мы перехватили, царь-батюшка, сеунча от рязанских бояр, который мчал в Сандомир, дабы упросить поляков послать на Русь нового царевича Дмитрия, — докладывал лазутчик, — потому как Мишка Молчанов, сказывают, отказался быть самозванцем.
Победовал царь, пережёвывая скорбные вести, и встретил ранних гостей в растерянности. А разговор начал неожиданно с того, что сделало бы, по его мнению, прибавку уважения москвитян к его персоне.
— Надумал я, владыко святейший, почтить достойно память Годуновых...
— С чего это? Сия забота не ко времени, — возразил Гермоген.
— Да како же можно лежать праху государя и царицы с чадом-государем в жалком Варсонофьевском монастыре! Потому хочу от тебя услышать, святейший, что ты скажешь, ежели я повелю перенести их прах к Троице?
— То, что угодно Всевышнему, твори не сумняшеся, — ответил Гермоген. И с горечью подумал: «Не быть тебе истинным государем, не тем озабочен. Державу нужно сплачивать, мятежников достойно наказывать, полякам погрозить, дабы с мечом не ломились в наши пределы».
Царь Василий напомнил о себе:
— Так ты, святейший помоги Ксении Годуновой творить моей волей...
— Помогу, государь-батюшка, — покорился движению царя Гермоген, но не порадовался, потому что поступок Шуйского выдавал в нём мелкого человека. «Уж ежели ты замахнулся сотворить благость былому супротивнику, твори её по-царски, а не по-торгашески, — подумал правдолюбец. — Ишь, расщедрился: оказал почёт в церкви Животворящей Троицы, что на полях. Эка стать: из Белого города в Китай-город перенести!» И собрался упрекнуть царя, что мог бы в кремлёвский собор вернуть, в царскую усыпальницу. Но не упрекнул, потому как пришёл с заботой о живых. — Клирики всё сделают по чину и почёт Годунову окажут. Да ты, государь, не о сём пекись...
— И не токмо об этом пекусь, — перебил царь патриарха. — Ноне ночью посетило меня видение, будто беседую с боголюбцем Иовом о грешных душах. А он и говорит: «Зачем ты со мной в Старицах речь повёл? Хочу в первопрестольной тебя услышать. Вот и ясновидица Катерина тому свидетельница», — и показал Иов на твою домоправительницу. Как сие толковать?
Гермоген переглянулся с Пафнутием. Он успел рассказать митрополиту действа Катерины, и оба они выразили удивление.
— Так и толкуй, государь-батюшка. Благочестивый патриарх Иов нужен в Москве не токмо для беседы с тобой, но спасения для душ православных христиан. Народ московский покаяния жаждет, милосердия ждёт.
— Мало ему моих забот? Или ты молебны не служишь?! Пусть совесть свою умирит, очистит, — серчая, сказал царь.
— Уклоняйся от зла, государь, делай добро, ищи мира и следуй за ним. Не толкай в спину падающего, — поучал строго Гермоген.
— Владыко святейший, я устал! Туман и пелена окутали меня. Помоги же увидеть свет! — взмолился царь. — И допрежь вернём Иова. Виновны мы перед боголюбцем. Да так оно и есть, что он живёт в обиде.
Гермоген вспомнил слова Катерины о том, что царь первым заведёт речь о Иове. Но что дальше будет? И подсказал:
— Так повели же, государь, сей же час мчать за боголюбцем в Старицу. Владыка Пафнутий ждёт государева слова. И ты, батюшка, увидишь свет от доброты своей, украсишь старость отца церкви.
Но царь Василий хитрил. А иначе зачем бы ворошить прошлое:
— Помню, однако ж, твой боголюбец больно ущемил помазанника Божия, отказав минувшим летом. Не повторится ли сие?
И вспыхнул в душе патриарха огонёк, и стоило только подуть на него, как он опалил бы чело гневом.
— Да был ли ты, государь, готов встретить Иова и глянуть в его глаза? — жёстко спросил Гермоген. — И не утруждай ответом. Не был. Лед ещё в душе не растопил от прошлых холодов.
Царь Василий глянул на патриарха и увидел на его лице всё-таки вспыхнувший гнев. По спине у царя пробежал озноб. Он сидел на троне в Малой палате. Гермоген и Пафнутий стояли перед ним. И понял царь, что ему давно бы пора усадить патриарха и внимать каждому его слову: пришёл с добром, а он его по ушам бьёт. Теперь же самая незначительная причина могла породить долгий и непоправимый раздор. «Нет, я не желаю вражды-раздора», — прозвучал в душе царя крик. И к его чести, он не дал воли обиде за суровые, но правдивые слова патриарха. Знал он, что Гермоген никогда и ни перед кем не таил правды. Да и то сказать, сам-то он хотел поиграть со святейшим, дескать, любуйся на царя-батюшку, как он милостив. Ты был в опале от Бориса Годунова, от Лжедмитрия, а он, Шуйский, к тебе благоволит и на трон церкви воздвигнул. «Ну да чего там, забудем о чёрной кошке, мелькнувшей между нами. Иди присядь рядом, попечалуемся вместе над судьбою матушки России», — обкатывал своё оправдание царь Василий.
И Гермоген, зная в сей миг душевное движение царя, не стал больше бросать камней в родник, который и без того замутился. Он помолился и попросил Всевышнего, дабы наставил царя на путь истинный, просветлил ум. И молитва дошла до Бога.
— Твоя правда, святейший. Не принял бы я патриарха по-царски. Тако же маята какая в жизни шла, — оправдался царь. — Да ты действуй моим повелением, как Бог велит.
Гермоген согласился с царём, но сказал — как повелел: — Ноне на вечерне и скажи всем думным
