— И что же? Кого выбрали? Только не говори, что брата Себби…
Он тепло усмехнулся.
— Нет, не Себби. Это пожилой монах по имени Теодор, грек из Тарса. Последние несколько лет он живет в Риме беженцем. Тарс захватили арабы-магометане, и ему пришлось бежать сюда, чтобы спастись.
Фидельма очень удивилась.
— Грек? С восточной тонзурой?
Эадульф улыбнулся понимающе.
— Я так и подумал, что ты оценишь всю забавность нынешнего положения. Но Теодор обещал после обучения обратиться в римскую веру.
— Эта подробность, должно быть, придется очень не по нраву вашим саксонским королям и духовенству, — заметила Фидельма. — А в особенности нашему другу Уилфриду из Рипона.
Эадульф согласился.
— Поэтому мы и должны остаться здесь еще на какое-то время. Его Святейшество Виталиан назначил Адриана наставником для Теодора, чтобы учить его римской вере. Более того, Адриан отправится вместе с ним в Кентербери в качестве сопровождающего, чтобы следить, как бы Теодор не стал вводить там греческие обычаи, хотя вам, должно быть, все равно — с точки зрения Колумбианской церкви разница невелика.
Фидельма ехидно улыбалась.
— Нет, это было бы уже интересно: решение синода Витби в пользу Рима отменяет назначенный Римом епископ.
Эадульф понял колкость, но был серьезен.
— Ты говорила, многие будут недовольны этой кандидатурой.
— Да. Как насчет брата Себби и Инэ?
— Инэ согласился быть личным слугой Теодора. А Себби некоторое время еще пробудет здесь, а потом вернется и станет настоятелем Стэнграндским, тем самым осуществив свою давнюю мечту. Больше ему ничего и не нужно.
Фидельма метнула в его сторону быстрый взгляд.
— А ты?
— Я? Я пообещал Папе Виталиану остаться при Теодоре скриптором и консультантом по саксонскому праву и обычаям. Поэтому-то мы еще не очень скоро сможем отправиться домой. Во-первых, Теодора необходимо обучить многим вещам, а во-вторых, он простой монах. И ему еще предстоит пройти посвящение в сан священника, потом диакона, а затем и епископа, а перед этим — отречься от обычаев Восточной церкви в пользу римских.
Некоторое время Фидельма молча разглядывала деревянные доски причала, как будто там было что-то интересное.
— То есть ты не вернешься в Кентербери, пока Теодор не будет подготовлен?
— Да. А ты сейчас поедешь в Кильдар? Насовсем?
Фидельма изменилась в лице и не стала отвечать.
— Мне будет не хватать тебя, Эадульф…
Послышались шаги, и на причале появилась знакомая высокая и надменная фигура — настоятельница Вульфрун. При ней были две издерганные служанки, которые с трудом волокли ее узлы, а она кричала на них обычным своим резким голосом. Вдруг Вульфрун заметила Фидельму с Эадульфом, велела служанкам остановиться и нарочно повернулась к ним спиной. Она решила расположиться там, на солнце, вместо того чтобы пойти под тень навеса, где сидела Фидельма.
— Погибели предшествует гордость, а падению — надменность, — пробормотала Фидельма.
Эадульф понимающе улыбнулся.
— Похоже, урок не был ею усвоен, — согласился он. — Конечно, ей пришлось не по нраву то, что правда открылась. Она предпочла бы жить в своих грезах о том, что она настоящая принцесса, а не бывшая рабыня.
— Veritas odium parit, — в ответ Фидельма процитировала Теренция. — Правда рождает ненависть. И все-таки мне ее жаль. Как это, должно быть, грустно — когда человек настолько не верит в себя, что должен выдумывать себе высокое происхождение, чтобы добиться уважения других. Больше всего зла в мире происходит оттого, что некоторые люди очень хотят ощутить собственную важность, и делают все для того, чтобы другие тоже ее оценили.
— Про это как-то очень зло высказался Эпиктет, — Эадульф нахмурился, пытаясь вспомнить цитату.
— Ты имеешь в виду его вопрос: «Неужто в самом деле мир перевернется, когда ты умрешь?» Действительно, зло, — с улыбкой заметила Фидельма. — Как бы то ни было, настоятельница Вульфрун, похоже, нашла себе новых прислужниц взамен несчастной Эафы. А мне ее до сих пор жаль.
Она указала кивком головы туда, где Вульфрун продолжала поучать двух своих юных прислужниц, указывая, где им стоять и куда поставить ее вещи.
— Она никогда не изменится, — сказал Эадульф. — Надеюсь, тебе не придется провести всю дорогу в ее обществе.
— А, что ты, ее отношение ко мне — это не мои трудности, а только ее. — Она с усмешкой обернулась к Эадульфу. А он, прищурившись, смотрел, как еще один человек всходит на причал. И на лице его было такое удивление, что Фидельма тоже посмотрела туда.
Тессерарий Фурий Лициний, неся под мышкой что-то похожее на ящик, прошел мимо настоятельницы Вульфрун и ее свиты и остановился у навеса перед Фидельмой.
— Я только сегодня утром услышал, что вы уезжаете, сестра, — приветствовал он ее, глядя немного растерянно.
Фидельма подняла голову и улыбнулась ему — молодому и смущенному солдату.
— Я не думала, что стражнику из кустодов Латеранского дворца есть дело до дорожных хлопот простой ирландской монахини, Фурий Лициний, — серьезно сказала она.
— Я… — Лициний закусил губу и холодно покосился на Эадульфа, который делал вид, что с интересом глядит на бурные коричневые волны грязного Тибра. — Я принес вам подарок… на память о Риме.
Фидельма увидела, что юноша буквально заливается краской, протягивая ей что-то, завернутое в мешковину. Фидельма с серьезностью взяла его и развернула мешковину. Это была шкатулка, искусно сделанная из какого-то странного черного дерева, которое она раньше видела только раз в жизни.
— Оно называется эбен, — пояснил Лициний.
— Очень красиво, — сказала Фидельма, разглядывая маленькую застежку и петли из серебра, сиявшего на фоне черного дерева. — Но, право, не стоит…
— Она не пуста, — нетерпеливо настаивал Лициний. — Откройте ее.
Фидельма величественно повиновалась. Внутри, в специальных выемках, обитых бархатом, лежало двенадцать стеклянных пузырьков.
— Что это? Настойки целебных трав?
Эадульф уже с интересом повернулся к ним.
Лициний, все еще отчаянно краснея, склонился над шкатулкой, взял один пузырек и вынул пробковую затычку.
Фидельма недоверчиво принюхалась и распахнула глаза в изумлении.
— Духи! — выдохнула она.
Лициний нервно сглотнул.
— Римские дамы любят такие ароматы. Я хотел бы, чтобы вы приняли их как знак моего почтения, Фидельма из Кильдара.
Фидельма вдруг почувствовала себя очень неловко.
— Право же, я думаю, не… — начала она.
Лициний внезапно протянул к ней руку и взял ее изящную ладонь в свою.
— Благодаря вам я узнал многое о женщинах, — серьезно сказал он. — Я этого не забуду. Пожалуйста, примите этот подарок на память обо мне.
Фидельма ощутила, что ее охватывает грусть и глаза наполняются непрошеными слезами. Она подумала о Киане, потом об Эадульфе, и ей очень захотелось снова стать юной девочкой, которую еще только ожидает «амьшир тога» возраст выбора — и вся жизнь впереди. Она попыталась улыбнуться, но получилась только кривая ухмылка.
— Я приму этот подарок, Лициний, потому что он исходит от вашей души.
Лициний заметил, что Эадульф не отрываясь глядит на него, и тут же выпрямился, и лицо его застыло.
— Спасибо, сестра. Позвольте мне пожелать вам безопасной дороги на родину. Да хранит вас Бог, Фидельма из Кильдара.
— Dia аг gach bothar a rachaidh tu, Лициний. На нашем языке это значит — пусть Бог будет на твоем пути, где бы ты ни шел.
Молодой тессерарий дворцовой стражи Латеранского дворца выпрямился, отсалютовал, развернулся на пятке и зашагал прочь.
Сперва Эадульф замялся, не зная, что сказать. Потом произнес с деланной шутливостью:
— Кажется, Фидельма, это была одна из твоих побед.
Он нахмурился, когда она вдруг резко отвернулась от него, но перед этим он успел увидеть гнев на ее чертах. Эадульф не понимал, что же в его словах так разозлило ее. Он тупо стоял и глядел, как она вертит в руках эбеновую шкатулку с ароматическими маслами, а потом заворачивает ее в мешковину и прячет в сумку.
— Фидельма… — неуверенно начал он. Но тут же замолчал и выругался по-саксонски.
Это было так неожиданно, что она изумленно вскинула голову. Эадульф глядел туда, где заканчивался причал.
Там остановилась лектикула. Ее сопровождал отряд стражников Латеранского дворца в парадной форме, напоминавшей скорее о языческом прошлом, нежели о христианском настоящем. Из лектикулы выбрался высокий и худой епископ Геласий. Движением руки он велел сопровождающим остаться и один направился к причалу.
Настоятельница Вульфрун поспешила ему навстречу. Оттуда, где сидела Фидельма, был хорошо слышен ее резкий, пронзительный голос.
— Ах, епископ! Значит, вы слышали, что я сегодня уезжаю? — приветствовала она его.
