Читаем без скачивания Сериал как искусство. Лекции-путеводитель - Евгений Жаринов

Сергей Соловьев.

Помню, как нас во ВГИКе возили в Белые Столбы смотреть фильмы «новой волны». Почему-то они тогда, в середине 60-х, считались полузапретными. В Белых Столбах был маленький зал – домик среди берез, – в нем было слышно, как стрекочет проектор в аппаратной. И у меня фильмы «новой волны» так и остались в подсознании связанными с этим стрекотом. К восприятию фильмов «новой волны» я тогда был уже готов, потому что еще до ВГИКа, лет в пятнадцать (я поступил в институт очень рано, в шестнадцать лет), я уже много раз посмотрел «400 ударов», которые произвели огромнейшее впечатление. У меня сложился очень странный набор любимых фильмов: «Летят журавли» (естественно, как и для всего моего поколения), «Дама с собачкой», «Мы из Кронштадта», «Сена встречает Париж» Йориса Ивенса и «400 ударов». Все эти фильмы каким-то странным образом у меня в голове уравновешивали и дополняли друг друга. Были естественным критерием хорошего. С этим запасом впечатлений от художественного кино я и пришел во ВГИК. Когда мы стали ездить в Белые Столбы, то мой «набор» пополнился другими картинами «новой волны» – в него сразу «лег» фильм «Стреляйте в пианиста» Трюффо, с совершенно изумительной актерской работой, с очень тонкой и сложной драматургией, с совершенно волшебными подробностями. Я до сих пор помню эпизод, где герой ищет книги, которые оказываются о том, как приобрести мужественность. Бесчисленное количество раз я смотрел и фильм «Жюль и Джим». Еще большое впечатление произвела картина Годара «Жить своей жизнью». А вот «На последнем дыхании» понравилась меньше. Почему? Сам не могу себе объяснить. В мой «большой джентльменский набор» любимых фильмов входил тогда и Антониони той поры – «Приключение», «Ночь», «Затмение». А когда я стал снимать свои первые картины, то всю группу заставлял смотреть «400 ударов» и «Жюль и Джим». Мы смотрели их не для того, чтобы что-нибудь из них украсть, они были для нас своеобразным камертоном. Но дальше, когда «новая волна» как таковая закончилась, мне до последних дней его жизни был бесконечно интересен Трюффо. И бесконечно интересно развитие идей «новой волны» в постнововолновское время – как сохраняется индивидуальность, когда направление перестает существовать, когда форма себя исчерпала и началось какое-то новое кино, а индивидуальность сохранилась. Самой важной в «новой волне» была изобразительность. Столько же для «новой волны», как Трюффо, Годар, Шаброль, сделал и их главный оператор Кутар. Необыкновенно художественная фотография, высочайших художественных свойств, не имеющая ничего общего с фотографией предыдущего поколения французского да и мирового кинематографа. Кутар покупал высокочувствительную фотопленку в магазине, склеивал ее в длинный рулон и снимал на ней, чтобы уйти от искусственного павильонного освещения. Это создавало удивительно нежную и тонкую изобразительную ауру его шедевров черно-белого изображения. Я их смотрел на монтажном столе. У Антониони той поры каждая клетка картины представляла совершенно замечательное светотональное фотографическое произведение. То же самое и у Кутара. У него какой кадр ни возьми – изумительная светотональная фотография высокого художественного качества при абсолютной новизне операторской технологии. И еще на меня произвело впечатление отношение Трюффо к кино. Великий Трюффо, может быть, самый правдивый из всех, кто делал фильмы о кино, из всех, кто писал о кино. У меня была рецензия на фильм «Американская ночь», которая называлась «Любовь без вранья». И действительно, у Трюффо самая честная, самая точная история кино. В ней на самом деле присутствует любовь без вранья: что такое кино, за что я его люблю? Расскажу случай, который произошел с одним из режиссеров «новой волны», не помню, с кем именно – то ли с Трюффо, то ли с Годаром, не важно. Когда этот режиссер разбогател, он решил снимать «как люди», и сказал своей группе: «Хватит мотаться по улицам, как клошары, давайте наймем нормальную студию». Наняли и построили в ней павильон. Первый раз нововолновец построил павильон в ненавистных ему интерьерах профессиональной студии. Причем с самого начала Кутар отказался от отъемной стены, сказав, что она ему будет только мешать. Поставили четыре стены. Дальше пришел режиссер и велел все обрабатывать до такой степени абсолютной натуральности, так, что к кранам подвели воду, к газовым горелкам газ, к электролампочкам электричество, а к унитазу сделали слив. За окнами не стали делать фоны, потому что все равно видно, что они нарисованы. Решили просто замерить на натуре интенсивность света и воспроизвести его в павильоне. Потом стали репетировать с актерами. Анна Карина должна была лечь на кровать. Она легла и говорит: «А что это потолка-то нет? Что там за дырка вместо него? Я не могу так». Пришлось делать потолок, и тогда все поняли, что больше никогда в павильоне они снимать не будут. Я эту историю почему рассказал? Это своеобразная притча о чистоте стиля, чистоте приема. Прием нельзя имитировать. «400 ударов», «Жюль и Джим» – необыкновенно нежные и сущностные картины. Мировой андерграунд после «новой волны» весь «мозгляческий», весь концептуальный. «Новая волна» – последний андерграунд века, который сохранил исключительно трепетную и возвышенную душу. Ее фильмы освящены живым человеческим чувством, и все андерграундные приемы направлены на то, чтобы сохранить эту живость, трепетность и красоту чувств. Будучи необыкновенно мощной концептуальной системой, «новая волна» останется в памяти как удивительное явление искусства, как свидетельство жизни человеческой души, а не как проявление тех или иных формальных концепций. Не могу говорить за других, а на меня «новая волна» оказала огромное влияние, но не непосредственное, а опосредованное. Несмотря на традиционно сложные отношения художника и власти, в общем-то, мы в Советском Союзе жили в тепличных условиях государственного кинематографа. Сама по себе имперская конструкция кинематографа, имперские наказания или имперские поощрения не создавали ту ситуацию необходимости, которая возникла во Франции для молодых режиссеров, в свое время образовавших «новую волну». Я своим студентам во ВГИКе говорю: «Ребята, перестаньте смотреть Голливуд. Смотрите итальянский неореализм и французскую «новую волну». Там все живое». И я был бы очень рад, если бы на моих студентов именно сейчас непосредственное влияние оказали и «новая волна», и итальянский неореализм. С годами мои впечатления только обострились. Я пересматриваю те фильмы нечасто, но вот недавно, выключая видео, машинально переключил кнопку на телевизор и вдруг услышал музыку из «400 ударов». Думаю: посмотрю десять минут. И досмотрел до конца с огромным наслаждением.

Петр Тодоровский.

Точно уже не помню, когда я впервые посмотрел фильмы французской «новой волны», где-то на фестивалях. Все это было фрагментарно, не все мы тогда могли такое посмотреть. Что особенно привлекало? Режиссеры «новой волны» были личностями, никто ни на кого не был похож. И все-таки они были единомышленниками. Что-то общее у них имелось. Люди одного поколения, похожего образования, они по-новому взглянули на жизнь Франции и Парижа, который очень любили. Из всех режиссеров французского авангарда 60-х годов мне ближе всех Франсуа Трюффо, к сожалению, он рано ушел из жизни. Я очень его люблю, а фильм «400 ударов» просто остался со мной на всю жизнь. Думаю, что это его лучшая картина. «Американская ночь» награждена «Оскаром», «400 ударов» нет, но это такой выплеск режиссерского понимания того времени, той жизни, отношений подростка и семьи. Еще люблю Шаброля. Из того, что я у него видел, лучший фильм – «Милашки», с неожиданным финалом. На мой взгляд, Шаброль схватил что-то существенное из той же парижской жизни. Меня поразило композиционное построение этой вещи – такой чувственный фильм с такой сильной любовью, и вдруг выясняется, что герой – маньяк. Вспоминаю и «В прошлом году в Мариенбаде» Алена Рене – гениальная, своеобразнейшая картина, очень интересно решенная композиционно. Мы ничего подобного до этого не видели. Помню, как только посмотрел ее, сразу побежал во ВГИК взять на кафедре сценарного мастерства режиссерский сценарий Алена Рене. Прочитал. Точность – кадр в кадр. Он так точно работал и все записывал – каждый шаг, каждый поворот. Совершенно удивительный режиссер. А какая у него «Хиросима, любовь моя»! И, конечно, всегда поражал Годар, своеобразный, неповторимый, что бы ни делал. Я был на кинофестивале в Венеции, где он представлял свою картину «Безумный Пьеро». Ее просто освистали, в зале кричали, что это выдуманная, высосанная из пальца история – герой, которого играет Бельмондо, кончает жизнь самоубийством, обвязавшись пиротехническими шашками и взорвав их. Годар же, видимо, зная себе цену, никак не реагировал на эти свисты. Но, конечно, самая живая его картина – «На последнем дыхании». Здесь он первооткрыватель – особенно необычен рваный монтаж, выражающий характер героя, его сущность. Безусловно, в мировом кинематографе французская «новая волна» – явление уникальное. Вдруг после итальянского неореализма возникло какое-то новое кино. Трюффо из всех кажется более человечным и проникновенным и лично мне очень близким. Годару я просто могу завидовать, но сам бы так никогда в жизни не смог снимать. Когда смотришь его фильмы, то думаешь: как это он все, интересно, сделал? К тому же он очень своеобразно работает с актерами. Без сценария. У него есть какой-то свой режиссерский план, и он уже на съемках говорит актерам: «Посмотрите направо, считайте до четырех или до пяти, посмотрите налево». И что в результате получается! Оказала ли французская «новая волна» на наше кино какое-то влияние, не знаю. Даже если и так, то в те 60-е годы вряд ли кто-нибудь смог это проявить в своих работах. Потом, значительно позже, и у нас произошло полное освобождение и раскрепощение, когда уже можно было делать все что угодно, как, скажем, тот же Сокуров. Но в те времена я не могу вспомнить ни один советский фильм, который как-то напоминал бы французскую «новую волну». Я очень часто вспоминаю какие-то сцены из фильмов тех режиссеров французского авангарда, особенно когда начинаю работать над своим новым фильмом.