На пороге объявляется Сесилия, бледная, с затуманенными глазами.
– Что такое? – спрашивает она. – Тебе плохо?
– С ней все будет в порядке, – отвечает Дженна, откидывая мне волосы за спину. – Выпила лишнего.
Причина вовсе не в этом, но я решаю промолчать. Спускаю в унитазе воду. Сесилия дает мне стаканчик с водой прополоскать рот и с протяжным стоном садится на край ванны.
– Похоже, вечеринка была что надо, – замечает она.
– Да какая там вечеринка, – прополоскав рот, сплевываю. – Так, группка архитекторов решила продемонстрировать свои проекты всем желающим.
– Требую детального отчета, – настаивает Сесилия со внезапно вспыхнувшим интересом.
– Мне и сказать-то нечего, – пытаюсь я уйти от ответа.
Ни к чему ей знать об удивительных голограммах, восхитительных десертах и шумном, полном людей городе, где я подумывала о побеге. Ей лучше даже не подозревать о тех вещах, которых она лишена.
– Вы двое мне больше ни о чем не рассказываете. – Похоже, она опять распаляется. С наступлением каждого триместра ей все труднее сдерживать свои эмоции. – Это нечестно. Я же целыми днями торчу в своей комнате.
– Там и вправду была скукотища, – упорствую я. – Архитекторы почти все из первого поколения. Показывали мне свои эскизы, а я делала вид, что мне это все очень интересно. Один даже выступил с длиннющей лекцией о значении торговых центров. Мы час просидели на жутко неудобных раскладных стульях, выслушивая эту мутотень. От нечего делать пришлось напиться.
Сесилия бросает на меня полный сомнений взгляд, но уже через секунду настроение у нее улучшается – она все-таки решает, что я ее не обманываю.
– Ну да ладно. Тогда как насчет одной из твоих историй? Может, о тех двойняшках, с которыми ты была знакома?
Дженна удивленно вскидывает бровь. Я никогда не рассказывала ей о своем брате, но интуиция у нее развита на порядок лучше, чем у Сесилии, не удивлюсь, если она уже обо всем догадалась.
В моей истории двойняшки шли из школы домой, когда раздался оглушительный взрыв. Он был такой силы, что под их ногами задрожала земля. На воздух взлетел центр генетических исследований. Его взорвали те, из первого поколения, в знак протеста против экспериментов, направленных на изучение способов продления жизни собственных потомков. На улицах раздавались выкрики «Хватит!» и «Человеческий род спасти нельзя!». В результате взрыва погибли десятки ученых, инженеров и лаборантов.
В тот день двойняшки потеряли обоих родителей.
Просыпаюсь от бряцающего звука – кто-то опускает поднос на столик у кровати. Под боком, свернувшись калачиком, спит Сесилия. Она тихонько похрапывает – еще один подарок третьего триместра. Быстро оборачиваюсь к столику. Передо мной новый слуга, тот самый, которого сегодня утром до смерти перепугала Сесилия. Мое разочарование, должно быть, видно невооруженным глазом, потому что перед тем, как направиться к двери, он делает слабую попытку улыбнуться.
– Спасибо, – благодарю я его с убитым видом.
– Посмотри в салфетке, – роняет он и покидает комнату.
Медленно, стараясь не потревожить Сесилию, приподнимаюсь и сажусь на кровати. Пробормотав что-то невнятное в озерцо слюней на подушке, девушка вздыхает.
Снимаю полотняную салфетку с серебряного подноса, разворачиваю. Мне на ладонь падает синий леденец.
В течение двух следующих дней Габриель так и не объявляется.
За окном лежит снег. Я составляю компанию разобиженной Сесилии: ее не пустили на улицу, где она могла бы лепить снеговиков. В приюте, когда выпадал снег, прогулки тоже были запрещены. Дети на холоде легко заболевают, а персонал с эпидемией не справился бы.
Дуется она недолго и вскоре забывается сном. Быстрей бы она уже родила. Мой страх за ребенка и его будущее перевешивают опасения о ее теперешнем самочувствии. Она без конца плачет, ее мучает одышка и жуткие отеки.
Пока Сесилия спит, я сижу на подоконнике в ее комнате и листаю атлас, который мне принес Габриель. Выясняется, что, если меня назвали в честь реки в Европе, то имя моего брата носит невысокое дерево с красными ягодами[2], которое произрастало в Азии, в Гималаях. Не знаю, есть ли у наших имен двойной смысл, и если да, то что именно они означают. Но очередная головоломка – это последнее, что мне сейчас нужно, поэтому я просто наблюдаю за падающим снегом. Из окон Сесилии открывается чудесный вид, в основном на деревья. Легко представить, что это вовсе не парк, а обычный лес где-нибудь далеко отсюда, в реальном мире.
Но вот в поле моего зрения появляется черный лимузин, едущий по заснеженной дороге, он грубо напоминает мне о том, где я нахожусь в действительности. Обогнув кусты, машина направляется прямо в заросли.
Прямо в заросли! И ни во что не врезается. Лимузин проезжает их насквозь, как если бы их там не было.
И тут меня озаряет. Там в самом деле ничего нет. Вот почему я не смогла отыскать дорогу к воротам ни из многочисленных садов, ни из апельсиновой рощи. Дорога скрыта от любопытных глаз при помощи хитрого зрительного обмана, иллюзии вроде тех домов-голограмм с выставки. Ну конечно же. Все очень просто. Почему я раньше до этого не додумалась? В том, что я разгадываю эту головоломку сейчас, когда не могу выйти из дома без сопровождения Вона, присутствует злая ирония.
Весь остаток дня пытаюсь сообразить, как бы мне выбраться на улицу и получше рассмотреть голограмму деревьев, но все мои мысли упорно возвращаются к Габриелю. Даже если мне удастся разыскать дорогу, без него о побеге не может быть и речи. Хотя он с самого начала был не в восторге от моей задумки, я дала ему слово, что без него не убегу. Если он попал в неприятности по моей вине, то вполне может передумать и бросить всю нашу затею на полпути.
Мне просто необходимо убедиться, что он в порядке. Я не могу даже думать о побеге, пока ничего не знаю о Габриеле.
Подают ужин, но мне кусок в горло не лезет. Сижу за столом в библиотеке и, опустив руки в карманы, верчу в пальцах леденец. Чтобы как-то меня отвлечь, Дженна рассказывает мне о любопытных вещах, вычитанных в библиотечных книгах. Понимаю, она старается исключительно ради меня, обычно ее за уши не оттащить от любовных романов, но я просто не в состоянии сосредоточиться на ее словах. Поддавшись на уговоры Дженны, пробую домашний шоколадный пудинг. Все равно что клейстер жуешь.
В ту ночь я никак не могу уснуть. Дейдре набирает мне ванну и добавляет в воду жидкое мыло с экстрактом ромашки. Оно пузырится, превращаясь в зеленоватую пену. Ароматная мыльная вода обычно производит на мою кожу массажный эффект, но сегодня расслабления так и не наступает. Пока я отмокаю в ванне, Дейдре заплетает мне волосы и рассуждает о том, какие чудесные многоярусные юбки она сошьет мне на лето из тех отрезов ткани, которые заказала из Лос-Анджелеса. От мысли, что эти юбки я буду носить здесь следующим летом, мне становится еще хуже. Видя крепнущее во мне равнодушие, она предпринимает все более отчаянные попытки поддержать разговор. Ей никак не понять, отчего могу грустить я, балованная жена отличающегося мягким нравом Коменданта, который готов бросить к моим ногам весь мир. Неисправимая маленькая оптимистка, она постоянно интересуется, все ли у меня хорошо, не нужно ли чего, в общем, делает все, чтобы как-то расцветить мою жизнь. Мне вдруг приходит в голову, что она никогда не рассказывает о себе.
