Та самая чепуха, которой питалась матушка Клода, вечная ей память. Эту чепуху она поглощала в бумажных романах, в «мыльных операх» по телевизору, в слезливых мелодрамах. Клод подавил истерическое хихиканье. Он будто попал в эпизод из «На краю завтрашнего дня» в постановке Уэса Крейвена.
Миссис Торн вскрикнула, узнавая, и бросилась обнять свою дочь. Она зарылась лицом в кожаный пиджак, обливая его слезами. Руки Сони взметнулись к старой женщине, но остановились на полпути. Клод видел, каких усилий ей это стоило.
Он сам болезненно ощущал присутствие Дениз, пронизывающее эту комнату, как стон камертона, еще звучащий в ушах.
– Ты вернулась, слава Всевышнему! Ты вернулась ко мне. Она так и сказала, что ты вернешься! Ты снова со мной. Мне все советовали бросить, говорили, что тебя нет в живых, что я никогда тебя не увижу, но я им не верила! Никогда. Никогда. Я знала, что ты жива! Если бы ты на самом деле умерла, я бы почувствовала. Ты всегда была со мной... всегда...
Трудно, очень трудно было ее оттолкнуть. Соня ощутила, будто у нее что-то разбилось внутри, и в сердце полно осколков. Она боялась заговорить, боялась, что вместо голоса будет хруст разбитого стекла. Но говорить надо было. В лоно семьи возврата не было, она знала это с того дня, как убила Джо Лента. Но всегда была неуловимая надежда, что она получит прощение за свои грехи, что семья примет ее обратно. Сейчас настало время вырвать эту фантазию с корнем.
До боли хотелось упасть в объятия матери и выплакать у нее на груди все эти годы, но это было невозможно. И она знала, что должна делать, пусть это будет больнее, чем отказ Торна от нее.
– Боюсь, что вы ошиблись, миссис Торн.
Ширли Торн глянула в глаза Сони Блу и увидела два своих отражения в зеркальных стеклах. В ее ум было очень легко проникнуть, хотя Соне была противна даже мысль о таком кровосмесительном вторжении.
Она прошла сквозь слои сознания Ширли Торн и поразилась, как близка эта женщина к истинному безумию. Это был не разум, а невскрытый нарыв, полный накопленных за годы горя и боли. А центром этой инфекции был образ человека.
Ядром болезни Ширли Торн была Дениз. Дениз, из черт которой стерлись признаки людских несовершенств или пороков. Из живота Дениз выходила пуповина, толстая и черная как змея, и эта пуповина привязывала ее к подсознанию миссис Торн. Она блаженно улыбалась, эта Дениз из мании Ширли Торн, сияя как православная святая, нетронутая разрушением, которое порождала сама.
Если так все и оставить, Ширли Торн будет уходить все глубже и глубже в нанесенную самой себе рану и проведет остаток дней своих в обществе своей канонизированной доченьки-призрака.
Св. Дениз глядела на вторгшуюся в ее царство женщину бесстрастными глазами пса в клетке. В глубине этих глаз не было сознания. Куда бы ни ушла Дениз Торн, отдав свое тело Соне Блу, но в голове ее матери не созревало ее новое воплощение. Призрачная Дениз была паразитом, лелеемым воспоминанием, превратившимся в злокачественную опухоль.
Ширли Торн двадцать лет провела, отказывая себе в катарсисе: оплакать потерю единственного своего дитяти. Она отказалась от способа, выбранного ее мужем, предпочитая цепляться за надежду. Но вера без награды перерождается, и со временем она сменилась отчаянием, а потом самообманом.
Соня знала, что надо сделать, но колебалась, не в силах решить, исцелит ли она мать Дениз или окончательно столкнет в безумие.
Она снова вернулась в собственную плоть. Реального времени миновала лишь секунда-другая.
– Я не ваша дочь, миссис Торн. Ваша дочь мертва.
Ее слова были спокойны и тверды, как толчок, который она дала разуму своей матери.
Она была внутри ее головы, одетая в черную кожу и маску хирурга. В руке ее блеснул пружинный скальпель. Злокачественная пуповина пульсировала и извивалась, и лениво покачивалась опухоль. Дениз, как воздушный шарик на веревочке.
Убийство это было? Самоубийство? Или что-то вроде аборта? Если так, то на карту поставлена жизнь матери. И на этот раз колебаться нельзя. Скальпель полоснул по жилам, питающим фальшивую Дениз, на ее лице отразилось недоумение, и клон начал таять.
Ширли Торн смотрела на незнакомую женщину с зеркальцами вместо глаз. Она открыла было рот, чтобы отрицать смерть дочери, но что-то ее остановило. В голове вспыхнула раскаленная игла. Что-то судорожно дернулось в мозгу, и показалось, будто слышен голос Дениз:
– Ма-а-а-ама!
Впервые с того дня 1969 года она поняла, что ее дочь мертва, и с этим пониманием нахлынуло невероятное облегчение и невыносимое чувство утраты. Эмоции хлестали и заливали ее как мощные реки, и она зарыдала. Рыдания сотрясали ее хрупкое тело, грозя опрокинуть на пол. Девушка в зеркальных очках протянула руку, чтобы поддержать ее, но миссис Торн съежилась и отпрянула.
– Не трогай ее! – злобно и испуганно крикнул Торн. – Иди от нее! Ты и так уже достаточно натворила.
Он бросился к жене, встав между матерью и дочерью. Миссис Торн ухватилась за его руку, заливая ее слезами.
– Джейк, Джейк! Нашей девочки больше нет! Она погибла, Джейк! Дениз погибла.
У Торна щипало глаза от слез, но он не хотел плакать перед тварью, которая была одета в кожу его дочери.
– Убирайся! – зашипел он. – Убирайся, слышишь?
Соня Блу вышла, не оглянувшись, и ее избитый спутник за ней. Если бы она позволила себе оглянуться на родителей Дениз, она бы увидела, как Торн тянется к телефону.
* * *
Клод не стал набиваться со словами сочувствия – было ясно, что Соня не хочет говорить. И ее можно было понять. Он влип в чужой сон.
Все вокруг казалось все более и более нереальным, и Клод не мог сообразить, тревожит его это или нет. Почти двадцать лет его жизнь вращалась вокруг некоей рутины и в конце концов к этой рутине и свелась.
Из-за своей работы он все больше отдалялся от обычной жизни. Он работал, когда другие спят, и спал, когда другие работают. Часы бодрствования он проводил в одиночестве или в обществе сумасшедших. У него было мало друзей и еще меньше любовниц. В тридцать восемь лет он вполне мог бросить все, что емупринадлежит, и всех, кого он знает, без малейшего сожаления. Ничего не держало его в этом городе, кроме работы, а теперь и ее не стало.
Забавно: три дня назад он был незаметным служащим, застрявшим на тупиковой работе, и достоинств у него было всего лишь аттестат средней школы да библиотечная карточка. Сегодня он причастен к тайнам, ради которых теологи готовы душу продать, он участвует в заговорах и против него строятся заговоры, он заглянул в самые глубины частной жизни богатых и знаменитых. От этого вполне может закружиться голова. Или это от коньяка? Он успел налить себе из запасов Торна. Ему казалось, что главные участники семейной встречи не заметят, а если и заметят, им это все равно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
