Риббентропу, конечно, могли бы доставить текст Заявления советского правительства и в более ранее время. Замысел Сталина и его окружения лежит на поверхности — поставить немецкого посла и гитлеровскую дипломатию в положение жесткого цейтнота, чтобы избежать дискуссий вокруг официального объяснения причин советского вмешательства.
Берлин не скрывал своего разочарования. Только 19 (!) сентября, по свидетельствам У. Ширера, Риббентроп телеграфировал послу в СССР: «Скажите Сталину, что сделки, которые я подписал в Москве, будут, конечно, исполнены»[296].
В литературе описаны столкновения передовых отрядов советских и немецких войск, которые сопровождались взаимными потерями живой силы и военной техники. Приблизительно двое суток не было полной уверенности в том, как будут разворачиваться дальнейшие события.
Если бы советская акция 17 сентября 1939 г. получила официальное объяснение общих с Германией действий с целью установки причудливого «нового порядка», рассчитывать на то, что Англия, Франция, США и Британские доминионы признают соответствие воссоединения западноукраинских и западнобелорусских земель нормам международного права, не приходилось вообще.
Польского посла в Москве В. Гжибовского вызвали в Кремль в тот же день в три часа дня. Ему сообщили, что: «Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это означает, что польское государство и правительство фактически прекратили существование. Тем самым прекратили действие договоры, которые были заключены между СССР и Польшей…»; после этого было объявлено о решении советского правительства «взять под защиту» единокровное украинское и белорусское население. Зачитывал текст Заявления советского правительства В. Потемкин — фигура в НКИД не последняя, но меньшего масштаба, чем И. Сталин или В. Молотов, которые общались с Шуленбургом[297].
Копия советской ноты на имя польского посла Наркомат иностранных дел передал всем правительствам, с которыми в то время Союз ССР поддерживал дипломатические отношения. 18 сентября 1939 г. в средствах массовой информации были опубликованы стандартные тексты нот от 17 сентября того же года послам и посланникам указанных государств: «Имею честь по поручению Правительства заявить Вам, что СССР будет проводить политику нейтралитета в отношениях между СССР и (название страны)»[298].
Провозглашенный нейтралитет Советского Союза создавал правовую базу для действий Москвы. СССР формально не объявлял войну Польше, вступление Красной армии на территорию соседней страны аргументировался соображениями гуманности — «взять под защиту единокровное население». Рижский договор в той части, касающейся международных границ, де-юре сохранял свою силу.
У союзников Польши — Англии и Франции — был небольшой выбор. Или немедленно объявить войну Советскому Союзу и, учитывая нормы международного права того времени, попасть де-юре в разряд государств-агрессоров, или в полном соответствии с этими же нормами передать спорный вопрос в Лигу Наций. С политической точки зрения обострение отношений с Союзом ССР было нецелесообразным. А рассмотрение вопроса о правовой основе советского военного присутствия на польской территории в Лиге Наций затянулось бы на долгие месяцы. Вторая Речь Посполитая тем временем отсчитывала свои последние часы перед полной оккупацией.
К этому времени положение на польско-немецком фронте стало критическим. Польское правительство и командование вооруженных сил перед 17 сентября 1939 г. уже не имели ни малейших сомнений в отношении перспектив военной кампании против Германии.
Уже 9 сентября польский вице-министр иностранных дел Шембек обговаривал с французским послом Ноелем вопрос о предоставлении польскому правительству «убежища» на территории Франции. Соответствующие заверения министр Бек получил от Ноеля 11 сентября[299]. Днем 14 сентября польское правительство и президент И. Мосцицкий перебрались в городок Куты на румынской границе. 17 сентября к ним присоединился и «верховный главнокомандующий» Е. Рыдз-Смиглы.
Как пишет польский историк М. Станевич: «Никому из этих беглецов, что забились 17 сентября в переполненные чемоданами лимузины, стоявшие около румынского приграничного поста, и в голову не пришло, чтобы вернуться к воюющим отрядам, прорваться в столицу или Модлин»[300]. Позже, уже в эмиграции, президент И. Мосцицкий за свою «смелость», проявленную в сентябре 1939 г., едва не попал под трибунал соотечественников.
Названные факты не влияют на риторичность оценок внешнеполитической акции СССР, высказанных некоторыми отечественными, зарубежными историками международного права и международных отношений.
По мнению О. Овчаренко, «участвуя в общей с гитлеровской Германией агрессивной акции против суверенного государства, руководство СССР нарушило, как минимум, пять международных договоров, под которыми стояли подписи его представителей: Рижского мирного договора 18 марта 1921 г., пакта Бриана-Келлога, Конвенции 1933 г. об определении агрессии, инициатором подписания которой был СССР, договора о ненападении между СССР и Польшей 1932 г. и протокола 1934 г., который продолжал действие названного договора до 1945 г. Все они содержали статьи, обязывающие участников воздерживаться от насильственных действий в отношении других равноправных субъектов международного права»[301].
Серьезные западные ученые избегают подобной категоричности. В особенности, такой авторитетный знаток международного права, как Д. Боуетт (Великобритания), давая характеристику миротворческим усилиям Лиги Наций, отметил: «Такой была система, сама по себе не работающая. После первого успеха в урегулировании греко-болгарского кризиса 1925 г., меньшего очевидного успеха в деле Чако 1928 г. Лига бессильно наблюдала за вторжением в Маньчжурию в 1931 г., итальянско-абиссинскою войною в 1934–1935 гг., немецким маршем в Рейнскую зону, в Австрию в 1938 г., в Чехословакию в 1939 г., советским вторжением в Финляндию и, наконец, — за немецким вторжением в Польшу в 1939 г.»[302].
В этом, практически полном списке актов, есть советская агрессия против Финляндии, но отсутствует напоминание о «марше в Польшу» Красной армии в сентябре 1939 г. Случайно ли это?
Вначале вернемся к аргументам О. Овчаренко, тем более, что их в полной мере разделяет и современная польская научная школа.
В частности, в польской науке принято считать, что:
«Советские войска, вторгнувшись в Польшу и присоединив польские восточные территории к своему государству, не только грубо нарушили подписанный двумя сторонами Рижский трактат — признанный государствами — членами альянса решением конференции послов 15.03.1923 г., во исполнение п. 87 Версальского трактата, но также четыре других добровольных обязательств:
— пакт о ненападении между Польшей и СССР, подписанный 25.07.1932 г., а в день 5.05.1934 г. продолженный до 31.12.1945 г.;
— обязательства по предотвращению войны в польско-советских отношениях от 1929 г.;
— конвенцию, определяющую агрессора от 24.05.1933 г.;
— конвенцию о (правовом) определении нападения, подписанную 3.07.1933 г. в Лондоне, в которой в п. 2 четко даны определения государства как агрессора.
Советский Союз, перекраивая силой оружия, западные границы Польши без объявления войны, грубо нарушил Постановления III Гаагской конвенции 1907 г., касающейся процедуры начала войны. Вторжение советской армии на территорию Польши, с которой Советский Союз поддерживал нормальные дипломатические отношения, указывало также на грубые нарушения международных обязательств Парижского пакта 1928 г. (…) Из этого исходит то, что вторжение на территорию Польши советской армии было нарушением международного права и взаимно подписанного пакта о ненападении от 1932 г., продолженного до 1945 г., также и других обязательств и конвенций, подписанных представителями двух государств»[303].
Аргументы польской стороны да и добровольных украинских помощников являются не безупречными, а во многих случаях — тенденциозными. Например, упоминание о конвенции от 24 мая 1939 г., как действующего документа международного права в 1939 г., совершенно не обосновано. Как известно, после долгих дебатов (15 марта — 23 мая 1933 г.) Комитет по безопасности европейской конференции по вопросу разоружения принял проект Акта об определении нападающей стороны и текст Европейского договора о взаимной помощи. Но он должен был составить лишь приложения к конвенции о сокращении и ограничении вооружения, а последние так никогда и не были подписаны[304]. Со времени Рима правовой аксиомой определяется тот факт, что в случае недействительности основного договора, не вступает в силу и акцессорный.
