Люди произносят странные вещи во сне, но с чего мне говорить ему, что мы с ним встретимся? И с чего бы ему думать, что я не сплю? Действительно, здесь что-то не то, от чего-то — ощущение очень плохого качества, но я не знаю, что это. Сначала появляется ощущение, а потом вычисляешь, почему.
Я слышу, как Крис задвигался, и вижу, что он озирается по сторонам.
— Где мы? — спрашивает он.
— На вершине хребта.
— А, — говорит он. Улыбается.
Я распаковываю обед: швейцарский сыр, пеппероны и крекеры. Тщательно разрезаю сыр, а потом пеппероны на аккуратные кусочки. Тишина позволяет каждую вещь делать правильно.
— Давай построим здесь хижину, — говорит он.
— Охххх, — стону я, — и карабкаться к ней каждый день?
— Конечно, — издевается он. — Разве трудно?
Вчера в его памяти — это давно. Я передаю ему сыр и крекеры.
— О чем ты все время думаешь? — спрашивает он.
— О тысячах вещей, — отвечаю я.
— Каких?
— Большинство из них не будут иметь для тебя никакого смысла.
— Типа?
— Типа, почему я тебе сказал, что мы встретимся на вершине горы.
— А, — говорит он и смотрит вниз.
— Ты сказал, что голос у меня был, как у пьяного? — переспрашиваю я.
— Нет, не как у пьяного, — отвечает он, по-прежнему глядя вниз. То, как он старается не смотреть на меня, заставляет усомниться, говорит ли он правду.
— Как тогда?
Он не отвечает.
— Как тогда, Крис?
— Просто по-другому.
— Как?
— Ну, я не знаю! — Он бросает на меня взгляд, и в нем виден страх. — Так, как ты обычно говорил давно, — добавляет он и снова смотрит вниз.
— Когда?
— Когда мы жили здесь.
Я старательно контролирую свое лицо, чтобы он не заметил никакой перемены в выражении, потом осторожно поднимаюсь, отхожу и методично переворачиваю носки на камне. Они давно высохли. Возвращаясь с ними, я вижу, что он по-прежнему смотрит на меня. Обыденным тоном я произношу:
— Я и не знал, что говорил по-другому.
Он на это не отвечает.
Я натягиваю носки и надеваю на них башмаки.
— Я хочу пить, — говорит Крис.
— Нам не так уж много нужно спуститься, чтобы найти воду, — говорю я, вставая. Некоторое время смотрю на снег, потом говорю: — Ты готов?
Он кивает и мы надеваем рюкзаки.
Идя по гребню к истоку оврага, мы слышим еще один клацающий звук падения камня — намного громче, чем первый совсем недавно. Я оглядываюсь посмотреть, где это. По-прежнему ничего нет.
— Что это было? — спрашивает Крис.
— Подвижка камней.
Мы оба секунду стоим тихо, прислушиваясь. Крис спрашивает:
— Наверху кто-то есть?
— Нет, я думаю, просто тающий снег высвобождает камни. Когда в самом начале лета так же жарко, как сейчас, слышно много таких подвижек. Иногда больших. Так снашиваются горы.
— Я не знал, что горы изнашиваются.
— Не изнашиваются — снашиваются. Они округляются и становятся покатыми. Эти горы еще не сношены.
Теперь везде вокруг нас — кроме верха — склоны горы покрыты черноватой зеленью леса. На расстоянии лес похож на бархат.
Я говорю:
— Ты сейчас смотришь на эти горы, и они выглядят такими постоянными и мирными, но они все время изменяются, а изменения эти не всегда уж и мирные. Под нами, вот сейчас под нашими ногами есть силы, которые могут разорвать всю эту гору на части.
— А они делают это когда-нибудь?
— Что делают когда-нибудь?
— Разрывают всю гору на части?
— Да, — отвечаю я. Потом вспоминаю: — Недалеко отсюда девятнадцать человек лежат мертвые под миллионами тонн скал. Все были поражены, что их только девятнадцать.
— А что случилось?
— Простые туристы откуда-то с востока; остановились на ночевку в специальном месте для лагеря. Ночью подземные силы вырвались на волю, и когда спасатели на следующее утро увидели, что произошло, то только покачали головами. Они даже не пытались начинать раскопки. Можно было только с глубины в несколько сот футов скал выкопать тела, которые все равно придется закапывать в землю снова. Вот они их там и оставили. Они и сейчас там лежат.
— А откуда узнали, что их было девятнадцать?
— Соседи и родственники из их городов сообщили, что они пропали.
Крис смотрит на вершину горы перед нами:
— Их что, не предупредили?
— Не знаю.
— Скорее всего, предупреждение было.
— Может, и было.
Мы идем туда, где хребет загибается внутрь, к началу оврага. Я вижу, что мы можем со временем найти в нем воду. Постепенно принимаю вниз.
Сверху еще немного постукивают камни. Мне вдруг становится страшно.
— Крис, — говорю я.
— Что?
— Знаешь, о чем я думаю?
— Нет. О чем?
— Я думаю, мы будем очень клевыми, если пока оставим эту верхушку в покое и попытаемся взять ее как-нибудь другим летом.
Он молчит. Потом произносит:
— Почему?
— У меня нехорошие чувства по ее поводу.
Он долго ничего не говорит. Наконец спрашивает:
— Например?
— Ох, я просто думаю, что мы можем попасть там в бурю или в оползень — или что-нибудь типа такого, и это будет настоящая беда.
Снова молчание. Я поднимаю взгляд и вижу на его лице подлинное разочарование. Думаю, он знает, что я чего-то не договариваю.
— Почему бы тебе пока об этом не подумать? — говорю я. — А потом, когда доберемся до воды и пообедаем, решим.
Мы продолжаем спускаться вниз.
— О'кей? — спрашиваю я.
Он, наконец, уклончиво отвечает:
— О'кей…
Спускаться теперь легко, но я замечаю, что скоро склон станет отвеснее. Здесь все еще открыто и солнечно, но скоро опять зайдем под деревья.
Я не знаю, что и думать обо всех этих зловещих разговорах по ночам, кроме того, что это не хорошо. Для нас обоих. Похоже, что все напряжение езды на мотоцикле, походов, Шатокуа, всех этих старых мест вместе взятое оказало на меня плохое влияние, которое сказывается ночами. Хочется слинять отсюда — и как можно скорее.
Я и не предполагаю, что для Криса это — тоже как прежде. Меня сейчас легко зашугать, и я не стыжусь признаться в этом. Он никогда никого не шугался. Никогда. Вот в чем разница между нами. Вот почему я жив, а он — нет. Если он там, наверху — какая-то психическая сущность, какой-то призрак, какой-то доппельгангер, ожидающий нас наверху, Бог знает как именно… ну, ему тогда придется ждать долго. Очень долго.
Эти проклятые высоты через некоторое время просто жуть нагоняют. Я хочу вниз, далеко вниз; совсем, далеко, вниз.
К океану. Да, правильно. Где медленно накатываются волны, где всегда шум, и никуда нельзя упасть. Ты уже там.
Вот мы снова входим в деревья, и вид на вершину перекрывается их кронами. Я рад.
Я, к тому же, думаю, что мы в этом Шатокуа зашли по тропе Федра так далеко, как нам хотелось. Теперь лучше оставить эту тропу. Я отдал все должное уважение тому, что он думал, говорил и писал, и сейчас хочу сам развить некоторые идеи, развитием которых он пренебрег. Заголовок этого Шатокуа — «Дзэн и Искусство Ухода за Мотоциклом», а не «Дзэн и Искусство Лазать по Горам», и на горных вершинах не бывает мотоциклов; Дзэна там, по моему мнению, тоже маловато. Дзэн — «дух долины», а не горной вершины. На вершинах гор найдешь только тот Дзэн, который сам туда и принесешь. Давай выбираться отсюда.
— Хорошо спускаться вниз, а? — говорю я.
Нет ответа.
Боюсь, нам придется немножко поссориться.
Лезешь-лезешь на вершину, а получишь там только огромную, тяжеленную каменную таблицу с нацарапанной на ней кучей правил.
Это примерно то, что произошло с ним.
Подумал, что он — чертов Мессия.
Только не я, парень. Часы слишком долги, а плата — слишком коротка. Пошли. Пошли…
Вскоре я уже скачу по склону каким-то идиотским подпрыгивающим галопом… тыг-дык, тыг-дык, тыг-дык… пока не слышу, как Крис вопит:
— ПОДОЖДИ! — и, оглянувшись, не вижу, что он отстал на пару сотен ярдов и маячит среди деревьев.
И вот я торможу и жду его, но, немного погодя, вижу, что тащится позади он намеренно. Разочарован, конечно.
Полагаю, в этом Шатокуа мне следует кратко наметить то направление, в котором двигался Федр, не оценивая его, — а потом продолжить уже про свое собственное. Поверь, когда мир кажется не двойственностью разума и материи, но тройственностью Качества, разума и материи, тогда искусство ухода за мотоциклом, как и другие искусства, приобретает измерения смысла, которых у него раньше никогда не наблюдалось. Спектр технологии, от которого бегут Сазерленды, становится не злом, а позитивным кайфом. А демонстрировать это — долгая и кайфовая задача.
Но прежде, чем уволить этот другой спектр по статье, я должен сказать следующее:
