Читаем без скачивания Близнецы-соперники - Роберт Ладлэм

— На слова вашего отца, сказанные в этом кабинете.

— Какие?

— Что он оставит пометки здесь, в Кампо-ди-Фьори. Они будут высечены в камне на века. Он так и сказал: «высечены в камне на века». И что его сын все поймет. Что это частица его детства. Но он ничего не сказал сыну. В конце концов, мы это поняли.

Фонтин не захотел ночевать в большом пустом доме. Он решил отправиться в конюшню и лечь на кровати, на которую много лет назад положил мертвого Барцини.

Он хотел побыть в одиночестве и прежде всего вне дома, вдали от мертвых реликвий. Ему надо было подумать, снова вспомнить весь ужас прошлого, чтобы обнаружить отсутствующее звено. Ибо цепочка существовала. Не хватало лишь одной детали.

Частица его детства. Нет, пока что неясно. Начинать надо не здесь. Это следующий шаг. Начинать надо с известного, с того, что видел, что слышал.

Он добрался до конюшни и прошелся по комнаткам, мимо пустых стойл. Электричество было отключено. Старик монах дал ему фонарик. В спаленке Барцини все было как прежде. Голая комнатушка без всяких украшений, узкая кровать, потрепанное кресло, пустой сундук для скудных пожиток конюха.

В мастерской все тоже было неизменно. Сбруи и вожжи на стенах. Он присел на низенькую деревянную лавку, выдохнув от боли, выключил фонарик. В окно светила яркая луна. Он глубоко вдохнул и заставил себя мысленно вернуться к той ужасной ночи.

В ушах снова зазвучали автоматные очереди — к нему вернулись ненавистные воспоминания. Снова заклубился пороховой дым, корчились в муках тела родных, встречающих смерть под слепящими лучами прожекторов.

«Шамполюк — это река! Цюрих — это река!»

Пронзительный крик отца. Слова, повторенные им раз, другой, третий. Слова, обращенные к нему — туда, где он скрывался во тьме, на вершине насыпи, нет, еще выше. Пули прошили грудь отца в миг, когда он из последних сил выкрикивал эти слова:

«Шамполюк — это река!»

Он поднял голову. Так? Голову, глаза. Всегда эти глаза. За мгновение до этого глаза отца были устремлены не на насыпь, не на него...

Он смотрел направо, по диагонали вверх. На три автомобиля, внутрь последнего автомобиля.

Савароне видел Гульямо Донатти. Он узнал его, скрывавшегося в тени на заднем сиденье. В миг смерти он узнал, кто был его палачом.

И ярость обуяла его, и он излил свою ярость, глядя на сына и мимо сына. Мимо, но куда? Что хотел сказать ему отец в последний миг своей жизни? Это и было недостающее звено, которое восстанавливало разъятую цепочку.

О Боже! Некая часть его тела? Голова, плечи, руки. Что же это было?

Все тело! Это было мучительное предсмертное движение тела! Головы, рук, ног. Тело Савароне в последнем мучительном броске устремилось туда... Налево! Но не к дому, не к освещенным окнам оскверненного жилища, а за дом. За дом!

«Шамполюк — это река!»

За домом.

Лес Кампо-ди-Фьори.

Река! Широкий горный ручей в лесу. Их семейная «речка»!

Вот она, частица его детства. Речка его детства протекала в четверти мили от сада Кампо-ди-Фьори.

Крупные капли пота выступили на лице Виктора, он тяжело дышал, руки его дрожали. Он вцепился в доски лавки. Он был в изнеможении, но мозг работал четко: все вдруг совершенно прояснилось.

Река была не в Шамполюке, не в Цюрихе. Она была в нескольких минутах ходьбы отсюда. По узкой лесной тропинке, истоптанной детскими ножками.

Высечено в камне на века.

Частица его детства.

Он представил себе лес, горный ручей, горы... Горы! Валуны, теснящиеся по берегу ручья в самом глубоком месте. Там был огромный валун, с которого он мальчишкой нырял в темную воду, на котором лежал, обсыхая под солнцем, и на котором вырезал свои инициалы, где они с братьями оставляли шифрованные послания друг другу...

Высечено в камне на века. Его детство!

Неужели Савароне выбрал именно этот валун, чтобы оставить на нем свое послание?

Вдруг все стало ясно. Иначе и быть не может.

Ну конечно, отец так и сделал.

Глава 21

Ночное небо постепенно серело, но лучи итальянского солнца не могли пробиться сквозь тучи на горизонте. Скоро пойдет дождь и холодный летний ветер задует с северных гор.

Виктор шел по аллее от конюшни к саду. Было слишком темно, чтобы различать цвета. Но вдоль садовых до рожек не теснились больше цветочные кусты, как раньше столько разглядеть было можно.

Он нашел тропку с трудом, только после долгих поисков в некошеной траве, направляя в землю луч фонарика, отыскивая старинные ориентиры. Но, углубившись в лес за садом, сразу стал замечать знакомые вехи: слива с толстым стволом, семейка березок, уже почти полностью утонувших в разросшихся лозах дикого винограда и умирающего плюща.

Ручей протекал в сотне ярдов отсюда. Если памяти ему не изменяет — чуть правее. Вокруг высились березы и сосны, огромные камыши и осока росли непроходимой стеной — мягкие, но малоприятные на ощупь.

Он остановился. Над головой раздался шум птичьих крыльев, качнулась ветка. Он обернулся и стал вглядываться в темные заросли.

Тишина.

И вдруг в тишине раздался шорох пробежавшего в траве лесного зверька. Наверное, он вспугнул зайца. Окружающий пейзаж сразу же пробудил давно дремлющие воспоминания: мальчишкой он подстерегал здесь зайцев.

Он уже ощущал свежесть близкой воды. Он всегда умудрялся почуять влагу бегущего ручья прежде, чем до его слуха доносился шум потока. Листва прибрежных деревьев была особенно густая, почти сплошная. Подземные токи питали тысячи корней, и потому здесь растительность была особенно буйная. Ему пришлось с усилием пригибать ветки и приминать траву, чтобы выйти на берег.

Левая ступня утонула в густом сплетении вьющейся по земле лозы. Он перенес вес на правую ногу, палкой стал разгребать тонкие змейки сильных веточек, чтобы высвободить плененную ногу, и потерял равновесие. Палка выскользнула из ладони в траву. Он схватился за ветку, чтобы не упасть. Ветка сломалась под его рукой. Упав на колено, он с помощью толстого сука попытался подняться. Его трость исчезла во тьме. Он оперся на сук и стал продираться сквозь кустарник к ручью.

Поначалу ему показалось, что у ручья сузилось русло. Но потом он понял, что виновата серая мгла и разросшийся лес. Три десятилетия за ним никто не ухаживал, и ветки низко нависли над водой.

Огромный валун высился справа, вверх по ручью в каких-нибудь двадцати шагах, но стена непроходимых зарослей словно отодвигала древний камень на полмили. Он начал осторожно пробираться к нему, поскальзываясь и падая, снова поднимаясь. Каждый шаг был мукой. Дважды он на что-то натыкался в темноте. На что-то слишком высокое, узкое и тонкое для камня. Он направил фонарик в землю — это были проржавевшие железные прутья, похожие на останки затонувшего корабля.

Наконец он пробрался к подножию огромного валуна, нависшего над ручьем. Взглянул под ноги, осветив узкую полоску земли между камнями и водой, и понял, что годы сделали его осторожным. Расстояние до воды было всего несколько футов, но ему оно показалось непреодолимым. Он сошел в воду, толстым суком в левой руке пробуя глубину.

Вода была холодная — он вспомнил, что она здесь всегда была холодная, — и доходила ему до пояса: по всему телу пробежал озноб. Он поежился и проклял свою старость.

Но все-таки он здесь. Это самое главное.

Виктор направил луч фонарика на валун. До берега оставалось совсем немного, нужно продумать свои действия. Он мог потерять драгоценные минуты, по нескольку раз осматривая одно и то же место, потому что трудно будет запомнить, где он уже искал, а где еще нет. Он не обманывал себя: неизвестно, сколько он выдержит в холодной воде.

Виктор поднял руку и ткнул концам сука в валун. Покрывший его поверхность мох легко отколупнулся. Поверхность валуна, освещаемая лучом фонарика, напоминала пустыню, испещренную мириадами крошечных кратеров и ущелий.

Сердце забилось в его груди сильнее при виде первых признаков человеческого вторжения. Они были едва заметны, но он их увидел и узнал. Это были его метки, сделанные полвека назад. Линии, прорезанные в камне, письмена какой-то давным-давно позабытой игры.

Он ясно увидел букву "В". Он старался как можно глубже запечатлеть ее в камне. Потом "У",за которой следовала какая-то цифра. Потом "Т" и еще какие-то цифры. Он уже забыл, что бы это могло значить.

Он соскреб мох вокруг надписи. И увидел другие едва приметные значки. Некоторые имели тайные смысл. В основном это были какие-то инициалы. И еще примитивные рисунки деревьев, стрелки, кружки. Детские рисунки.

Глаза пристально вглядывались в освещенную фонариком поверхность валуна, пальцы очищали, терли, гладили все большую и большую поверхность. Он провел палкой две вертикальные линии, чтобы отметить месте которое уже обследовал, и двинулся дальше в холодив воде, но скоро холод стал невыносимым, и ему пря шлось выбраться на берег, чтобы отогреться. Руки и ног дрожали от старости и стужи. Он присел на корточки высокой траве и смотрел, как изо рта вырывается пар.