В тот момент, когда человек принимает идеи какой-либо группы, его организм вырабатывает дофамин – один из гормонов счастья. И наоборот, в случае несогласия с «линией партии» в мозг поступает химический «сигнал об ошибке». Причем эти стимулы настолько сильны, что изменение собственного мировоззрения оказывается предпочтительнее конфликта с гормонами и коллективом[424] – изгнание из общества для большинства людей слишком травматично. Мы считаем, что из-за травм в младенчестве большинство из нас не так сложно совратить с пути истинного. Например, отсутствие материнского тепла может обернуться настойчивой потребностью быть любимым, а жестокость родителей или опекунов – страхом и готовностью подчиняться любому, кто имеет власть или силу. Профессор Зимбардо не изучал специально истории травм участников своего небезызвестного Стэнфордского тюремного эксперимента[425], но утверждал, что любой, кто находит в себе желание противостоять давлению обстоятельств – герой. Конечно, физическая сила для этого тоже необходима, однако нужна и храбрость – чтобы рискнуть подвергнуться осмеянию, издевательствам, изгнанию и другим психологическим травмам. Махатма Ганди, Нельсон Мандела и другие великие подвижники смогли сохранить свои убеждения именно потому, что недружелюбный внешний мир на протяжении всей их жизни закалял в них чувство собственного достоинства и умение сопротивляться.
Эвелин Линднер, основываясь на рассказах пострадавших в Германии и Руанде, утверждает: «Наиболее болезненный способ унизить человека – заставить его из жертвы превратиться в палача, ведь так ему доказывают: ты слишком слаб, чтобы сопротивляться, и слишком труслив, чтобы взглянуть в лицо смерти»[426]. В Руанде многим хуту в доказательство лояльности к режиму приказывали убивать своих супругов-тутси и детей с внешностью тутси. Впоследствии многие из этих людей сходили с ума от горечи утраты близких и ненависти к себе за собственную слабость. Линднер заключает: «Безусловно, важно, чтобы виновные в зверствах понесли наказание, но не менее важно, чтобы те, кто избежал этого морального тупика, оставались благодарны судьбе и не клеймили тех, кто не нашел из него выхода»[427]. Ведь никто из нас не может знать, как поступит, будучи поставленным перед выбором, где оба варианта неприемлемы.
Социализация насилия
Травмы не только заставляют нас действовать под влиянием большинства, они изменяют наш характер и на более глубоком уровне. Криминологу Лонни Атенсу удалось установить, что превращает человека в жесткого преступника[428]. Л. Атенс провел множество подробных интервью с насильниками и убийцами и на их основе выделил четыре стадии процесса, который сам он назвал социализацией насилия. Суть его в следующем: от получения тяжелой травмы (как правило, в детстве) до активного и неспровоцированного распространения этой травмы на окружающих человек проходит несколько ступеней. Первая из них – ожесточение, зачастую подогреваемое близкими жертвы или, например, членами его банды. Длиться этот этап может от нескольких недель до нескольких лет, но у мужчин он обычно заканчивается уже в подростковом возрасте. В это время осуществляется жесткое подчинение чужой воле через угрозы или причинение физической боли. Не менее действенный метод – принуждение наблюдать за мучениями родного или близкого человека, а также принуждение членом семьи или бандой участвовать в актах насилия. Следующий этап – «военное положение»: жертва вдруг осознает, что иногда насилие – необходимость, и к нему можно прибегать, если того требуют обстоятельства.
Третий этап – совершение насилия. Если что-то идет не так – можно отступиться и попробовать в другой раз. Если все удается – в отношении окружающих появляется осторожность и страх, а это по нраву большинству жертв. Успех в осуществлении насильственного действия помогает сбросить энергию возбуждения, но только свежую; та же, что накопилась за долгие годы, по-прежнему остается запертой внутри. Человек становится легко возбудимым, его мозг сканирует окружающий мир на предмет новых опасностей и готов среагировать при любом подозрении на угрозу. Каждое следующее успешное дело вновь способствует сбросу энергии возбуждения, страх отступает, и теперь преступник ощущает себя всемогущим, почти сверхчеловеком, и насилие превращается для него в наркотик.
Последнюю стадию Атенс назвал вирулентностью. Вдохновленный своим новым положением, преступник от защиты переходит к нападению – чаще всего на невинных людей с целью причинить серьезный вред или убить; из жертвы он превращается в хищника. Атенс утверждает, что человек, достигший этой фазы, неизлечим и должен быть навсегда изолирован от общества. Однако большинство преступников так далеко все же не заходят, поэтому исцеление для них еще возможно. Поэтому обеспечить им лечение и тренинги под надзором социальных служб было бы лучше, чем отправлять их за решетку, где процесс социализации насилия неминуемо достигнет завершающей фазы.
Брюс Перри в целом согласен с теорией Атенса[429]:
Наиболее опасные люди среди нас достигли этого состояния под пагубным стечением нескольких обстоятельств: отсутствием правильного воспитания, столь необходимого в детстве, нищетой и неустроенностью быта, постоянной угрозой жизни и здоровью, укоренившимся в душе чувством страха и, наконец, наблюдением за тем, как самый сильный и жестокий получает все, что пожелает. К тому же кино и телевидение идеализируют этот образ. Преступник как особь появляется на свет и растет в атмосфере ужаса и в ожидании того времени, когда он сам, наконец, сможет взяться за ствол. Когда он сам будет приказывать, бить, отнимать, когда перестанет бояться и начнет запугивать. Особенно хорошо с этой пищевой цепочкой знакомы работники правосудия по делам несовершеннолетних: каждый попадающий к ним – это либо хищник, либо жертва, и третьего не дано.
Однако (Брюс Перри подчеркивает это) большинство травмированных детей сами по себе все же не вырастают в жестоких и безжалостных хищников. Вырастить их такими способно лишь общество, где господствуют соответствующие убеждения: межплеменная вражда, национализм, расизм, сексизм, идеализация насилия, воспитание детей в строгости и так далее. Кроме того, Перри считает, что детей, перенесших жестокое обращение, но не вставших на путь зла, от этого шага всегда удерживал некий проблеск надежды[430].
Зверства на войне и не только
Психологическое воздействие войны на военнослужащих до сих пор остается темой для дискуссий. Проведенное в середине восьмидесятых годов двадцатого века в США исследование среди ветеранов войны во Вьетнаме показало, что от ПТСР страдали больше четверти женщин и почти треть мужчин[431]. Среди участников военных операций в Ираке с подозрением на ПТСР наблюдаются от двенадцати до двадцати процентов, причем у тридцати процентов уже выявлены расстройства психики. С другой стороны, Министерство обороны Великобритании сообщает, что ПТСР диагностируется лишь у четырех-шести процентов ветеранов боевых действий в Ираке и Афганистане. Кроме того, некоторая путаница возникла в связи с выделением в медицинской практике боевого посттравматического синдрома (БПС) как психического расстройства; его развитие может начаться спустя несколько недель и даже лет после контузии. В то же время некоторые специалисты считают этот синдром формой ПТСР, не связанной с органическим поражением головного мозга[432].
Пирс Бишоп предположил, что такая разница в показателях между Англией и Америкой вызвана неохотой британских врачей констатировать диагноз ПТСР[433]. Также ее можно объяснить тем, что в Британии, в отличие от США, не проводятся обязательные обследования всех военнослужащих, вернувшихся из мест боевых действий[434]. Сами же солдаты по понятным причинам не торопятся проходить проверку, опасаясь, что в случае выявления каких-либо расстройств это скажется на их карьере. Поэтому есть все больше причин полагать, что британская статистика недооценивает масштабы проблемы. В 2008 году британская благотворительная организация «Combat Stress» («Боевой стресс») отмечала участившиеся случаи обращения ветеранов за помощью[435]. В исследовании, опубликованном в сентябре 2009 года, сообщается, что число ветеранов войн в британских тюрьмах увеличилось за предыдущие пять лет на треть и составило почти десять процентов от общего числа заключенных. Около половины из бывших военных страдали от ПТСР, и у большинства были проблемы с алкоголем и наркотиками; осуждались же ветераны, как правило, за насильственные преступления, в частности – за насилие в семье[436].
