Стояла сумеречная тишина, когда в ушах звенит от тишины и стучит сердце от тишины.
Принцесса обняла мать и опустилась рядом. Семнех-ке-рэ уселся на низенькую скамью. Молодой человек, казалось, только что перенес тяжелую болезнь: лицо его было бледным, глаза – добрые мальчишечьи глаза – лишены блеска. Широкие скулы и правильной формы нос отражали словно бы два начала: мужское и женское, суровое и нежное.
– Мама, – сказала принцесса, касаясь рукой руки царицы, – не надо… Не грусти…
– Не могу, – прошептала мать.
«…Дочь пытается успокоить мать. Кому это под силу? Разве ее величество нуждается в утешении? Она слишком велика для этого. Она слишком сильна для этого…»
Семнех-ке-рэ припомнил случаи, когда царица сама ободряла других, даже фараона. Именно царица внушала его величеству твердость и решимость, когда порою они покидали болезненного фараона. Неужели же настал черед, чтобы утешать ее величество, говорить ей слова, которым никто не верит и которым нельзя поверить? Сокол всегда должен быть готовым к падению. С самой большой высоты! Падение, а не взлет делает сокола соколам, а иначе это – воробей, купающийся в пыли. О чем говорить с царицей? Или сидеть вот так, точно перед тобой покойник?.. К счастью, – как это бывало не раз – пришла на помощь слабая и могучая женщина. Ее величество. Она спросила:
– Что во дворце? Что говорят?
– О чем, мама?
– Обо мне, например.
Меритатон полагает, что надо держаться только правды, даже в эту тяжкую минуту. Этому учил ее отец. Так воспитывала дочерей царица.
– Многие сочувствуют тебе. Но прилежно падают ниц перед соправительницей…
Ей не хотелось произносить это ненавистное имя: Кийа! Царица уставилась в одну точку – листочек винограда, такой свежий и яркий. Что она читала на нем? Чей ей виделся образ?..
– Нет, – сказала она.
– Что – нет?
– Никто мне не сочувствует. И мне этого не надо! Гроздь, упавшая наземь, – уже не виноград.
– Мама…
– Выслушай меня до конца. Всякое сочувствие к себе – отвергаю! Сочувствовать надо не мне, но Кеми. Я думаю о том, что дальше. Надо думать о боге, великом Атоне. Он должен жить в сердце всего Кеми незыблемо. Надо думать о том, что будут делать наши воины на границах Кеми. Надо думать о том, что собираются делать служители Амона, не сложившие оружия. И о том – а это главное, – каково течение мыслей его величества. И соправительницы.
– Мама, что бы ни говорили, – дворец на твоей стороне.
– Стены?
– Почему – стены?
– Фундаменты? Лестницы? Окна? Двери?
– Я говорю о вельможах, мама.
– Они как молодая пальма: дунет ветер – и они склоняются. Но так же легко поднимаются и так же легко изгибаются в другую сторону. Нет, дочь моя, не напоминай о вельможах!
– Но я сама слышала от них…
– Они не побоялись сказать об этом?
– Нет.
– Но это очень дурной знак. Поверь мне, ничего хорошего! Кеми испокон веку держится на железной дисциплине. Без этой дисциплины – нас ждет погибель. Слово, сказанное в Ахяти, Мен-Нофере или Уасете, должно звучать так же отчетливо в Та-Нетер, в Ретену или в Ливийской пустыне. Власть фараона непререкаема. Она слишком божественна, чтобы о ней могли иметь суждение – а тем более осуждать ее под любым предлогом – простые смертные. И даже вельможи! Я предупреждала об этом твоего отца. И не раз. Но он, оказывается, слушал другие слова. Эта женщина слишком много на себя берет!
– Что же теперь будет, мама? – Меритатон с сожалением и сочувствием смотрела на царицу. Она не могла позволить себе большего – это могло бы обидеть мать. Та мужественно переносила удар, который, в общем-то, оказался для нее в какой-то степени неожиданным. Она отдавала себе отчет в том, что отношения с фараоном складывались все хуже и хуже. Частично это приписывала интригам Хоремхеба и его партии. Можно было предположить, что фараон объявит своим соправителем Семнех-ке-рэ. Весьма вероятно, что отношения их – чисто семейные – тоже подверглись бы каким-то изменениям в сторону ухудшения. Со временем. Но так безрассудно порывать с нею? И так необдуманно объявлять соправительницей эту Кийю? Ведь все это волей-неволей ставит под сомнение всю политику – как внутреннюю, так и внешнюю! И не может не поколебать божественное имя Атона. То есть фараон наносит собственноручно удар, последствия которого скажутся, может быть, не сразу, но скажутся непременно. Или он полагает, что имя Амона окончательно забыто? Или полностью вывелись жрецы, ненавидящие фараона? И жрецы, и их богатые покровители…
Семнех-ке-рэ предложил царице свои услуги. Вроде посредничества, что ли. Как-никак он не очень далек от трона.
– Я переговорю с его величеством. Не поверю, что все это он делает в болезненном припадке. Ведь припадок проходит! Если так, то его величество, наверное, объяснит все происходящее. Мы спрашиваем друг друга: почему Кийа и кто она такая?
– Нехорошо получилось, – сказала принцесса. Она сжала руку матери. Та ответила ей тем же.
– Наша дорогая царица очень хорошо рассуждала только что о делах государственных. Соправительница Кийа – вызов всему миру.
– Не только вызов, – поправила царица. – Это такое действие, которое может подточить государственные устои…
– Притом незаметно.
– Исподволь!
– Тогда, спрашивается, дорогая царица, к чему вся эта невероятная борьба в течение семнадцати лет? Страдания, муки, трата сил, здоровья, если все можно потерять за несколько дней?
Царица скорбно пожала плечами. Она сказала:
– Расскажи мне: что было сегодня?
Семнех-ке-рэ посмотрел на жену. Ему показалось, что она утвердительно кивнула, – дескать, рассказывай. Молодой человек помялся немного: скрывать ли что-либо, приукрашивать ли? Принцесса снова кивнула ему…
– Дорогая царица…
– Я слушаю, – глухо отозвалась ее величество.
– … Его величество, вопреки обычаю, сам объявил…
– Она была тут же? В Окне? – перебила она.
– Его величество обнимал ее за плечи… – Семнех-ке-рэ запнулся.
– Я слушаю. Я жду правды!
– …обнимал за плечи. Они стояли в Окне явлений, и все, кто видел их, лежали распростершись. На земле. Ликовали. Выкликали ее имя и просили милости.
– Это продолжалось долго?
– Не очень. Его величество бросал золото. Много золота!
– А что же она?
– Кийа?..
– Можешь не называть это имя.
– Эта женщина стояла рядом. Вызывающе задрав нос. Словно сам бог только что разговаривал с нею. Она задрала нос высоко!
Принцесса подтвердила это. Да, все обратили внимание на ее нос. И глаза у нее сияли…
– Говорите, говорите…
Царице будто очень хотелось, чтобы истязали ее перечислением самых незначительных, обидных для нее мелочей. Ей будто доставляло удовольствие это унижение. Точно не терпелось испить всю горькую чашу до дна.
– Дорогая царица, он целовал ее при всех…
