а какой ещё…
– А бабушка где? – спрашиваю я.
– У родителей. Ну, в смысле, у моих родителей. В Панфилово, не очень далеко отсюда. У них дом свой.
– Понятно. Ты значит девушка деревенская?
– Вроде того, – соглашается она.
– Юрфак закончила или школу милиции?
– Школу милиции, – кивает Лида. – Я после школы в Горький поехала. У меня там тётка в управлении торговли работала. Там поступила в техникум советской торговли, год отучилась и решила поступить на заочный факультет московского торгового института. Там же, в Горьком. Тётка меня и надоумила, а потом пристроила в универмаг ума-разума набираться. Не сразу, правда, почти год я ничего не делала, на заочном училась, но не работала. Встретила человека… ну, в общем, не до работы стало. Замуж собиралась, планы строила.
– Не вышла?
– Не вышла, – качает она головой.
– А чего?
– Да, не вышла и всё. Тётку арестовали, не до того стало.
– Жених испугался? Какой-нибудь профсоюзный или комсомольский был?
Губы у Лиды чуть дёргаются, но она никак исчезновение своего жениха не комментирует.
– Тётушка моя, как выяснилось, занималась хищениями в особо крупных размерах. Большое дело было, многие шишки посыпались.
– И как ты это пережила? – спрашиваю я.
– Пережила, как видишь. Нашлись добрые люди, поддержали. Муж у тётки милиционером был, погиб при задержании. Давно, много лет назад, задолго до моего приезда. У него был друг, тоже милиционер. Он иногда тётку… навещал. Хороший мужик, добрый, прямой. Он мне и посоветовал, помог даже. Так вот и попала в школу милиции. Водки хочешь?
– Водки? Я? Не очень…
– А я выпью, – говорит она и подходит к холодильнику.
На столе появляется холодная, наполовину пустая бутылка «Посольской» с завинчивающейся крышечкой, варёная колбаса, солёные огурцы и гранёная стопка, маленькая миниатюрная копия стакана.
«Где-то на белом свете, там где всегда мороз»… – тихонько мурлычет косо висящий на стене радиоприёмник, и мне вдруг начинает казаться, что кроме меня и Лиды на свете и нет никого, что одни мы остались на всей земле-матушке. И на мгновенье мне даже хочется, чтобы так всё и было на самом деле, но я встряхиваю головой, прогоняя наваждение.
– Кучеряво живёшь, Лида, – киваю я на водку. – Откуда такая роскошь?
– Думаешь, взятка? – хмыкает она.
Она наливает себе, выпивает и закусывает бутербродом с колбасой.
– И вот, – продолжает она, – я приезжаю сюда. В командировку, но с возможностью остаться после операции. В городе меня никто не знает, а если кто и встретится из деревенских подружек, так у меня всё чисто. Училась в торговом, но недоучилась, с тёткой беда произошла, посадили. Я помыкалась-помыкалась на чужбине, да и вернулась. Работала там продавцом и здесь тоже хочу продавцом работать. Желательно на Южном, конечно. Мне там комнату дали. Якобы отец выхлопотал, это по легенде. Трудовую мне тоже в соответствии с легендой выправили... Вот тебе моя история. Интересно?
– Да, – соглашаюсь я. – Очень интересно.
– А теперь хочешь свою историю послушать?
– Мою историю? – переспрашиваю я. – Ну давай. А ты умеешь удивлять, Лида.
– Живёт обычный такой мальчик-десятиклассник. Весёлый, в меру симпатичный, беззаботный, жизни не знает, но если не считать, что родители развелись, а на него самого хулиганы напали. Но он вышел победителем из схватки и теперь чувствует себя кумом королю, и ему кажется, что он очень взрослый и деловой, и весь мир крутится вокруг него, а девки должны штабелями падать к его ногам. Такой у него юношеский оптимизм. И тут кто-то из знакомых, ты поправляй, если я неправа, договаривается в одном продовольственном магазине, чтобы его взяли выполнять мелкие поручения. Ну там, кому подарочек отвезти, на почту сбегать, по складу помочь. Правильно я говорю?
Она вопросительно смотрит на меня.
– Ты продолжай-продолжай, ты же рассказываешь, не я.
Она кивает.
– Ладно. И тут он замечает, что в этом магазине происходят довольно странные дела. Ему весело и смешно, ведь это очень забавно. А, с другой стороны, он чувствует себя причастным к важным и чрезвычайно серьёзным событиям. Да? Но потом, немного подумав, о том что он видит, ему становится неприятно и даже тяжело на душе. Ему ведь всю жизнь говорили, что надо жить по совести, а тут такое. Похоже на правду, Егор?
Я не отвечаю, просто внимательно смотрю на неё.
– А потом в магазине девушка появляется. Красивая. Она старше мальчика, но ему она нравится, и его тянет к ней. И девушка эта непростая. Она борется с несправедливостью и неправдой. И даже собой готова пожертвовать ради этой борьбы, потому что она знает как трудно смыть с себя позор, она знает, как тяжело смотреть в глаза честным людям, когда твои близкие многие годы творили мерзкие преступления, обкрадывая простых людей.
Лида наливает ещё стопочку, но не пьёт. Она поднимает глаза и внимательно смотрит на меня.
– И вот, мальчик видит эту девушку и не может решить, как же ему поступить, предать ли ему своих мнимых друзей, которые ласковы с ним и ничего плохого ему пока не сделали или предать эту девушку, которая ему открылась и доверила свою тайну. И как ему жить потом? Выбрать сторону всё равно придётся. Придётся решить на стороне ли он света или тьмы. Выбрать и жить дальше. Только ради чего жить, ради правды или ради наживы? Ради справедливости или ради лжи и вечного позора, когда стыдно смотреть на себя в зеркало?
Она замолкает и отворачивается. Мы долго сидим молча, потом Лида быстрым движением берёт стопку и опрокидывает в себя. Она ставит её на стол и, не закусив поднимается с табуретки. Делает шаг и, сев мне на колени, наклоняется и целует.
Я чувствую вкус водки и её трепет. Голова идёт кругом. Ай да Лида, ай да огонь. Оторвавшись от меня, она поднимается и, взяв за руку, ведёт в тёмную комнату. Она подводит меня к кровати и толкает. Я падаю на спину и затаив дыхание смотрю, как она расстёгивает пуговицы на блузке стоя в косых розовых лучах, падающих с кухни.
– Я уже звонить хотела, – сердится мама. – Чего так долго?
– Музыка, мам, не отпускала, – улыбаюсь я.
– Музыка, ага. Сам-то ты, я смотрю, не особенно музыкой занимаешься в последнее время. Гитару из кладовки за
