Борис схватил за руки Яна, и они закружились по залу. Брат упал, зацепившись за матрас, и растянулся, а я подумал, что нужно поговорить с физруком, вдруг у него на примете есть бывшие в употреблении маты — всяко удобнее, чем кувыркаться на матрасах.
Я объяснил Юрке, используя знания взрослого:
— Человеческий организм умнее и прочней, чем кажется. Кишки не так просто продырявить, при ранении они как бы уворачиваются от лезвия.
— Фига се, — буркнул Чабанов, положив руки на свой впалый живот.
Минаев уточнил:
— Я не понял, Рамиля закрыли, что ли?
— Пока да, — подтвердил я. — Но, скорее всего, сегодня же отпустят, а завтра он придет в школу.
— Мы должны ему помочь, — горячо проговорила Натка и зашипела: — Если Ростовчука не посадят, то я сделаю так, что ему жизни не дадут! Плевать на него будут. Утонет, блин, в харкоте!
— А Афоне с Дориком можешь такое устроить? — спросил Илья. — Вот их могут выпустить, им нет шестнадцати. А виноваты они больше Егора, это ж они дурака на это подбили.
— Попытаюсь, — вздохнула Наташка. — Ваще дебилом надо быть, чтобы после такого в школу явиться. Насчет Егорки ты прав, он лошара и делает все, что говорят, сам не допер бы.
— Девочки, сходите к Алисе вечером? — скорее предложил, чем спросил Илья.
Натка и Гаечка переглянулись и синхронно кивнули. Я достал письмо, помахал им.
— У меня еще кое-что есть. Отгадайте, от кого оно.
— Наш друг толстяк! — улыбнулся Ян. — Ты уже читал?
— Нет. Видишь, оно запечатанное.
— Давай, вскрывай же! — Пританцовывая от нетерпения, Наташка потерла руки.
— Что, подруга, не терпится? — прищурилась Гаечка. — Мне тоже.
Теща меня-взрослого, помешанная на околопсихологической и превдоэзотерической ерунде определяла характер человека по тому, как стерта губная помада, стоптаны туфли, вскрыт конверт. Я просто взял со стола карандаш, поддел конверт и вскрыл сбоку — образовался рваный край. Непоследовательный неряха — так меня классифицировала бы она.
Вынул и развернул двойной тетрадный лист в клетку. Почерк у толстяка был мелким и кучерявым.
— Привет, Паша, Борис и Наталья! — зачитал я. — Или Павел? Как тебе больше нравится? Я постеснялся спросить, а сейчас жалею. Передавай привет ребятам и девчатам, каждому лично в руки.
Ко мне подошел Ян, протянул руки, я положил на них воображаемый привет, а дальше я называл имя, а парнишка вручал ему гипотетический привет.
— И отдельный привет Шевкету Эдемовичу. Верю, что ты передашь ему. И скажи, что этот человек перевернул мою жизнь. И передай спасибо. Я очень бы хотел такого деда. Поскольку своего нет, я взял твоего взаймы. Крутой дед! И вы все крутые! У меня никогда не было друзей. Это было лучшее лето в моей жизни, я многому научился и многое понял. За эту неделю я похудел еще на килограмм, бросил фортепиано, записался на самбо и в школе уже трижды подрался, у меня подбит глаз и, похоже, сломан палец. Бабушка в ужасе, говорит, я поддался дурному влиянию. Зато все заткнулись и не лезут. Но все равно со мной никто не общается. Вы были крутые, и мне снова хочется в наш дом у реки.
Мне подумалось о том, что неуклюжий и смешной парень так складно излагает мысли! Можно сказать, он мыслит категориями взрослого. Мне почему-то вспомнились «Каникулы в Простоквашино», и я невольно заговорил голосом Матроскина:
— Хорошее на этом заканчивается. Бабушка хочет продавать дачу. Попытаюсь ее убедить, чтобы не делала этого. Если не послушает — приеду и буду там жить. Один. Паша, ты ж позволишь мне торговать по выходным, привезешь для меня товар? В школу твою пойду, в десятый класс. Наши тренировки все равно лучше, чем сейчас. А к бабушке в гости буду ездить. Никак нельзя нам дачу продавать! Попытаюсь уговорить съездить туда на Новый год. Желаю всем удачи. Жму руки. Тимофей.
— Он не Матроскин, а скорее как Дядя Федор, — сказал Ян, улыбаясь от уха до уха. — В Простоквашино сбежать собрался.
— Понимаю его, — вздохнул Каюк.
— Ну что, казаки, будем писать письмо турецкому султану? — спросил я, потирая руки.
Друзья оживились, отвлеклись от мрачной темы, и я предложил:
— Давайте так. Продумаем основной текст письма, разобьем его на эпизоды, и каждый напишет что-то от себя своей рукой. Думаю, ему будет приятно.
— Про Алису будем писать? — поинтересовался Чабанов.
Ответила Гаечка:
— Как думаешь, ей бы хотелось, чтобы такой позор по миру разошелся? Пусть хоть толстый не знает.
— Согласен, — кивнул Илья. — Пишем, что помним его, вспоминаем приятные моменты, связанные с ним и рассказываем о себе.
Каюк с готовностью вырвал лист в клетку и воскликнул:
— Можно я начну?
Наташка сморщила нос.
— Начать надо хорошо, а ты пишешь с ашипками первава класа…
— Не беда, — улыбнулся я. — Пусть каждый сделает черновик, потом проверим, чтобы не было повторов и ошибок, и вы перепишете начисто.
Каюк пустил по рукам чистую тетрадь, чтобы ее распотрошили, но я хлопнул в ладоши:
— Стоп! Сперва тренировка. Часик. Выпустить дурь.
Спорить никто не стал. Отзанимались мы, не усердствуя, и все сразу же ринулись к тетради, вырвали по листку и разбрелись: Ян и Борис разлеглись на матах, остальные устроились за столом, а я представил Тимофея, представил, как важно для него это письмо, ведь он оставил тут самое дорогое и домой вернулся опустошенным. Нужно сделать хорошо и придать ему сил для борьбы.
— Полноценное письмо не пишем, — напомнил я. — Про Рамиля напишу сам — так, чтобы это было тактично по отношению к Алисе.
Через полчаса текст был готов. Еще полчаса ушло на обсуждение деталей и распределение очередности. Потом Каюк аккуратно вырвал последний двойной лист из
