— Она так религиозна? — спросил горбун.
— Ещё как религиозна! У неё отец был священником и был репрессирован, а им, детям, приходилось говорить, что они отрекаются от такого отца, потом надо было опасаться, что им не дадут учиться в институтах, как дочерям врага народа, что самих посадят… Всю жизнь им приходилось молчать о своей вере, а чтобы сговориться идти в церковь, они использовали пароль: "Поедем к Лёле".
Так как Ира засмеялась, мне пришлось пояснить:
— Это моя тётушка, которая жила около их любимой церкви. А когда желающим наконец-то было дозволено верить, а прочих верить усиленно призывали, мои престарелые верующие родственники долго не могли освоиться со свободой и продолжали прятать иконы.
— И у тебя есть иконы? — спросила Ира, но сама себе ответила. — Ах да, есть одна.
— Вы тоже её прятали? — задал вопрос горбун.
— Нет. Она у меня открыто стоит на книжной полке. Но я смелая, потому что мне не пришлось пережить гонения. Моему прадедушке-священнику повезло, и он умер молодым в окружении родственников, так что особых несчастий из-за его сана в нашей семье не произошло. Зато сейчас церковные обряды соблюдаются слишком ревностно и на богослужениях маячат члены правительства. Праздники стали справлять легально, и поэтому даже Пасха стала скучна.
— Почему? — не понял Ларс.
— Потому что "Праздник святого Иоргена" отошёл в прошлое, — пояснил горбун, выдавая этим едким замечанием свою наглую сущность.
— И куличи, кстати, тоже, — добавила я.
— Почему? — удивилась Ира.
Как же далека от жизни она была!
— Потому что я не уверена, что на их изготовление хватит моего месячного оклада, — объяснила я ей подробно, как ребёнку.
— Да, вчера я слышала, что у вас в России цены опять выросли, — вспомнила Ира. — За квартиру надо теперь платить очень много, не помню сколько, за телефон, кажется, в три раза больше, чем прежде.
Я молчала, оберегая в себе философское спокойствие, а взгляды всех троих неумолимо обратились на меня.
— Ничего другого и не ждала, — бодро сказала я. — Улучшение нашей жизни придёт позже, — я еле удержалась, чтобы со злостью не добавить "в мире ином", — а пока она может становиться только хуже.
— На промтовары цены, кажется, тоже вырастут, — продолжала Ира. — Или уже выросли.
— Значит, будет полное изобилие, — заметила я, совершенно не огорчаясь, потому что одежды нам с мамой должно было хватить на несколько лет, на крайний случай, я могу сшить что-нибудь из имеющихся у нас дома тканей, в остальном недостатка тоже пока не было, а на стиральный порошок, мыло и зубную пасту деньги выкраивать как-нибудь удастся. В такие минуты человек становится эгоистом и думает только о себе, не печалясь заботами других.
— Продукты питания вздорожают очень сильно, — закончила Ира.
Она смотрела на меня так, словно Россия не была её родиной, и наши беды её не волновали.
— А что ещё можно ожидать от этих жирных… — от раздражения я не знала, как их обозвать подостойнее, — глядя на которых вспоминаешь то окорок, то обратную сторону павиана.
Здесь я погрешила против истины, потому что такие ассоциации посещали всех только при виде прежнего правительства, а сейчас верх над холодными зрительными сравнениями брали неблагоприятные живые чувства, мешающие по достоинству оценить пухлые лица со здоровым румянцем, поэтому эпитеты менялись постоянно.
Люди очень бессовестны и не понимают, что человек подвержен слабостям и может не сдержать эмоций. Их естественная реакция — засмеяться, пусть и с долей сочувствия, а не войти в положение того, по ком жестоко бьет каждое колебание в экономике. И почему она колеблется только в одну сторону? Ведь это уже не колебательное движение, а поступательное. Хорошо, что я быстро совладала с нервами и отвлеклась от грядущей безотрадной перспективы очередного снижения жизненного уровня, а то было бы стыдно демонстрировать русского человека, не умеющего держать себя в руках.
— Говорят, что человек, покидающий Россию на несколько лет, потом не может освоиться с нашей жизнью, — спокойно сказала я, улыбаясь. — Я боюсь, что мне тоже будет нелегко привыкнуть к произошедшим переменам.
— Ну, я не сомневаюсь, что вы освоитесь очень быстро, — заметил горбун. — По-моему, вы уже освоились с предстоящим.
Хорошо, если так, но мне всё-таки было стыдно, что я распустилась и дала волю бессильной ярости. Вообще-то наш народ ведёт себя очень мудро и принимает неизбежное зло со спокойным достоинством. Жаль, что представитель этого народа погорячился и не смог дать наглядный пример.
— Дай, Бог, спокойно принять то, что изменить мы не в силах, — сказала я, и от мудрости этих высказанных кем-то слов мне стало очень легко.
Горбун с любопытством разглядывал меня.
— Вы всегда так рассуждаете? — спросил он.
— Не всегда, но стараюсь по-возможности скорее приходить к этому выводу.
— Я вам завидую, — произнёс он.
Хорошо ему было завидовать, безбедно существуя в мире изобилия, а пожил бы в наших условиях, так быстро бы научился прибегать к утешительным доводам, как единственному средству сохранить разум. Однако, приятно сознавать, что ты владеешь чем-то, что может вызвать зависть, тем более, что это что-то — философский взгляд на жизнь. Если вдуматься, то Дружинину тоже не мешало бы освоить этот приём обретения спокойствия, чтобы не страдать из-за своего уродства и не допускать к сердцу озлобление на весь мир. Тогда Ларсу не пришлось бы предупреждать меня, чтобы я остерегалась горбуна.
Почему, раз вбив себе в голову, что запах, который меня преследует, исходит от мёртвой собаки или чего-то в этом роде, я уж не могу прогнать эту мысль? Я сидела в кресле, незаметно принюхиваясь, и ждала, когда уйдут гости, чтобы приняться за поиски. Мне нужно было, чтобы они ушли засветло и мои мрачные розыски благодаря свету луны не стали зловещими, потому что такого рода романтику я люблю только в книгах.
— Жанна, у вас сейчас очень сосредоточенный вид, — заметил Ларс. — Держу пари, что вы думаете о собаке.
— Довольно! — резко оборвала его Ира. — Я не желаю о ней слышать!
— Что поделаешь, если у меня навязчивые идеи, — возразила я. — Чувствую, что тут собака не зарыта, и всё тут.
Горбун только взглянул на меня, однако в его глазах промелькнула такая мука и даже обречённость, что я растерялась.
Я ещё немного посидела в кресле, пытаясь перебороть себя, но всё-таки встала.
— Не могу я так! — не выдержала я. — Пойду, поищу, что там почило.
Ира фыркнула и поспешила пересесть в моё кресло.
