Читаем без скачивания Изгнанник - Аллан Фолсом

Доктор Фланнери молча смотрела на своего собеседника — размышляла о том, что ему нужно, и взвешивала свои возможности. Наконец она прервала паузу:

— Для начала, детектив, скажу вам следующее. Если вы начнете жить под другими именами и фамилиями — и вы, и ваша сестра, медицинская страховка, которой она сейчас пользуется, перестанет действовать. Если, конечно, вы не хотите оставлять за собой бумажный след.

— Нет, никаких бумажных следов!

— Но вы должны понимать: куда бы вы ни отправились, лечение Ребекки будет весьма дорогостоящим, по крайней мере вначале, когда она будет нуждаться в максимальном внимании и постоянном уходе.

— Я получу довольно значительную сумму в качестве, гм, выходного пособия, кроме того, у меня имеются некоторые сбережения и ценные бумаги. На первое время, пока я не найду работу, нам этого хватит. Вы только… — Он умолк на полуслове, дожидаясь, пока мимо пройдет медбрат, который вывел на прогулку пожилого пациента больницы. — Только скажите, в чем нуждается Ребекка.

— Самое главное — это найти медицинское учреждение, способное обеспечить ей курс высококачественного посттравматического лечения, который ускорит и будет способствовать формированию у нее того, что мы называем «личностной стабильностью». Это тот рубеж, перешагнув который Ребекка сможет существовать без посторонней помощи, как самостоятельная личность. Если вы думаете о том, чтобы перебраться в Канаду…

— Нет, — перебил ее Бэррон, — лучше все же в Европу.

— Хорошо, — кивнула доктор Фланнери, — в таком случае есть несколько мест, и о каждом из них можно сказать: оно великолепно. Во-первых, центр при Римском университете, во-вторых, аналогичное учреждение в Женеве и, наконец, клиника «Бэлмор» в Лондоне.

У Бэррона тревожно забилось сердце. В качестве предполагаемых мест бегства он назвал Канаду или Европу, поскольку знал: там живет множество американцев, и они с Ребеккой без труда подыщут какой-нибудь городок, где смогут поселиться, не привлекая к себе излишнего внимания. Они окажутся далеко, и людям из управления полиции, о которых предупреждал его шеф Харвуд, едва ли удастся найти их, тем более если у них будут новые документы.

Но теперь Европа вдруг сузилась еще и по другой причине. Еще одной причиной, по которой он назвал Европу в качестве наиболее желательного места для их с Ребеккой нового жительства, был… Реймонд. Джону представлялось очевидным, что у Реймонда была определенная цель, и, судя по чартерному самолету, который дважды прилетал за ним в Штаты, он действовал не один. Несмотря на свою молодость, Бэррон был опытным детективом, и интуиция подсказывала ему, что грядут другие, еще более страшные события. Это чувство не давало покоя. Именно по этой причине он предпочел Европу Канаде и в том, что доктор Фланнери предложила Лондон в качестве места для дальнейшей реабилитации Ребекки, увидел перст судьбы.

Именно в Лондон отправился Альфред Нойс, и эта поездка, вне всякого сомнения, спасла ему жизнь. И были еще загадочные «предметы», о которых говорил Реймонд, а также ключи от депозитарных ячеек, изготовленные швейцарской фирмой, которая общалась только с европейскими клиентами. А это означало, что банк расположен где-то в континентальной Европе. Джон помнил и о записях в ежедневнике Реймонда, которые прямо указывали на Европу. Лондонский адрес проверила полиция и сообщила, что это частный особняк, принадлежащий некоему Чарльзу Диксону, удалившемуся от дел английскому брокеру, который по большей части жил на юге Франции. Дом, кстати, располагался неподалеку от российского посольства. Упоминалось в этих записях и само посольство, и намеченная в баре «У Пентрита» встреча с неким И.М., личность которого так и не удалось установить.

Вся эта информация была двухнедельной давности, и это означало, что, какую бы операцию ни проводил Реймонд, она еще не была завершена, и поэтому еще имелась возможность найти концы и раскрыть эту загадку. ФБР проверяло возможные связи всего произошедшего с международной террористической деятельностью. Полученной информацией фэбээровцы наверняка поделились с ЦРУ и, возможно, даже с государственным департаментом, но Бэррон уже никогда не узнает, что им удалось накопать.

Самую свежую и интригующую информацию он получил от Дэна Форда накануне их с Ребеккой отъезда в Лондон. Форд сообщил ему, что через неделю после смерти Реймонда в Лос-Анджелес, стараясь не привлекать к себе внимания, прибыли следователи российского министерства внутренних дел. Под неусыпным наблюдением ФБР им была предоставлена возможность ознакомиться с кое-какими документами.

Три дня спустя русские уехали, заявив на прощание, что, несмотря на все, что наворотил в США Реймонд, несмотря на то, что за ним дважды и в два разных аэропорта прилетал чартерный самолет с пакетом, в котором находились фальшивые паспорта и водительские удостоверения, несмотря на бесследно растворившегося «Обри Коллинсона», арендовавшего самолет в столице Ямайки Кингстоне, и несмотря на записи в ежедневнике, они не обнаружили каких-либо свидетельств того, что российскому правительству и народу угрожает какая-либо опасность. Когда их спросили, что может означать запись «7 апреля/ Москва», они только развели руками: дата и название города, а больше ничего.

Приезд русских, думалось Бэррону, олицетворяет новые реалии — международное сотрудничество перед лицом активизации террористической деятельности. Ведь то, что для Реймонда был арендован самолет, который дважды приземлялся в Штатах, означало, что за его спиной стоят люди, располагающие огромными средствами, и они, следовательно, могут представлять собой угрозу для любой страны. Однако этот след очень быстро остыл, как и сам Реймонд, а то, что он творил, каким бы ужасным это ни было, не вписывалось в схему деятельности международных террористических организаций. Они действовали иначе.

И все же Бэррон не хотел глушить ярость, бушевавшую в нем по отношению к Реймонду. Пусть она уже не могла сослужить службу ни ФБР, ни ЦРУ, ни тем более управлению полиции Лос-Анджелеса, которое стремилось поскорее избавиться от всего, что шло во вред его репутации. Но все указывало на то, что Реймонд являлся частью крупного и, возможно, чреватого настоящей катастрофой заговора, который не закончился с его смертью.

Особые опасения, хотя на это и махнули рукой русские следователи, вызывала у Бэррона дата 7 апреля, которая быстро приближалась. Разве можно было быть уверенным в том, что это была запись личного характера, призванная напомнить ему о том, что на этот день у него была запланирована с кем-то встреча в Москве? А если это было указание на то, что в этот день в Москве должен свершиться очередной захват чеченскими боевиками заложников, подобный произошедшему на улице Мельникова, или прогремят взрывы шахидок, как это случилось во время московского рок-фестиваля. Или произойдет трагедия, сравнимая с мадридской или с событиями 11 сентября 2001 года, унесшими жизни тысяч людей в Нью-Йорке и Вашингтоне?

Если запись в ежедневнике Реймонда имела отношение к какому-либо запланированному террористическому акту, не означало ли это, что позиция, занятая властями, являлась не более чем дымовой завесой, предназначенной лишь для того, чтобы не допустить паники? Вдруг ФБР, ЦРУ, Интерпол и другие международные антитеррористические ведомства в сотрудничестве со службой госбезопасности России в тайне от общественности отслеживают развитие событий на всем земном шаре, надеясь раскрыть и таким образом расстроить планы Реймонда и людей, стоявших за его спиной?

Или… А вдруг никаких зловещих планов не было вовсе? Вдруг все случившееся лишено всякого смысла? Вдруг все, что было, ушло в небытие вместе с Реймондом?

И еще одна мысль неотступно преследовала Бэррона. Вполне можно было допустить, что ведомство Харвуда продолжает негласное расследование, пытаясь расшифровать заметки из ежедневника мертвого убийцы. Если это так и если Бэррон попытается вести собственное расследование, не исключено, что он нарвется на детективов из «родного» управления, а это может стоить ему жизни. Но он также знал, что не может стоять в стороне. На него огромным камнем давило чувство вины за гибель людей, которых Реймонд убил в Лос-Анджелесе, а мысль о том, что могут появиться новые жертвы, приводила в ужас. Поэтому, как бы ни был велик риск, Бэррон просто обязан продолжать расследование — до тех пор, пока не убедится в том, что затеянное Реймондом закончилось — полностью и бесповоротно. А сейчас он не был в этом уверен.

В его душе жил некий голос, поселившийся там в тот момент, когда он узнал о смерти Реймонда. Каждый раз, когда раздавался этот голос, Бэррону хотелось заткнуть уши, но голос продолжал звучать, требуя от него не сдаваться, найти чудовище и убедиться в том, что оно сдохло. Сейчас голос подсказывал ему, что если где-то он и сумеет вновь учуять запах твари, то это, конечно же, Лондон.