– Не боялся, что камень упадет на тебя?
– Нет. Подумал: руки у меня чистые, чего бояться?
Круты здешние дороги… То, что видел я в пещере Дюрка, не место паломничества. Скорее место народной памяти. Но какой? Люди уже сами не помнят.
Табасаранский язык уникальный, лингвисты относят его к пяти сложнейшим в мире. Их речь – это удивительные звуки: пение ветра, плеск реки и гул ущелья. Одновременно. Смешанные, перепутанные звуки, уложенные в ряд. Есть по этому поводу хабар – шутка, значит. Какой-то иностранец долго расспрашивал о табасаранском языке, ему не могли объяснить, вернее, воспроизвести отдельные звуки. Наконец, один догадливый человек взял керамический кувшин, опустил в него три грецких ореха и стал вращать сосуд:
– Понял?
– Йес, сэр.
Так звучит табасаранский язык – глубоко в горле начинается слово. А иначе тебя не услышит кунак, живущий на соседнем склоне горы.
Заставляя горцев забыть обычаи предков, им ничего не давали взамен. Даже политзанятия, которые, как известно, среди безработных не проводили. А вот на что был щедр городской человек в шляпе, это на водку… Водку – пожалуйста, «сколько хочешь».
Я всегда заходил в магазинчики, если они попадались на пути.
– Салам алейкум, – скажет продавец и широко улыбаясь, добавит по-русски: – С пириездом!
– Мугутдин, а какие у вас праздники?
– Как у всех, Первое мая и Седьмое ноября.
– А еще?
– Свадьбы…
Потом, немного подумав, мой собеседник вспоминает, что когда-то был праздник урожая. Был праздник весны – начало полевых работ, хороший праздник, с кострами. Детишки красили яйца, песни звучали в аулах… Кстати, об аулах. По-моему, красивое слово, старинное, но когда я его произнес, меня поправили:
– «Аул» – не говори. Неприлично. Людей обижаешь. Скажи «селение».
– А в чем разница?
– Ни в чем.
…Был праздник черешни. Праздник сенокоса. Люди надевали лучшие наряды, и праздновали они не после торжественного доклада. Для девушек вешали качели. Для всех резали быка, одного-двух, сколько хотели, столько резали. По вечерам жгли костры… Парни состязались в ловкости и силе.
– Валла, не вспоминай больше, Мугутдин, только сердце мне разрываешь…
Наши предки думали, что Дербент самый большой город в мире после Багдада, они и о природе сотой доли не знали, что знаем мы, образованные. Еще бы, переворачивали перед костром треногу, чтобы града не было. На поле оставляли два-три неубранных колоска, на развод, чтобы новый урожай чуть-чуть богаче был…
– Прошу, не вспоминай, Мугутдин. Хватит! Душа заболела.
В поездке я не видел ни одного мужчины в национальной одежде. Женщин видел, мужчин – нет. Папахи заменены на шляпы, как у того городского человека. Всюду европейская одежда… «Честное слово, беда, большая беда в доме, если твои дети похожи на соседа, пусть даже очень хорошего человека», – сказал один аксакал. «Быстро меняют теперь обычаи, не успеваешь».
К примеру, похороны, горестные минуты, их не избежал никто. С утра в селение, где случилась беда, приходит вся округа. Каждого накормят, разместят. Ровно в половине первого вынесут покойника, мулла прочитает Коран, пройдет молитва, на ней будут присутствовать только мужчины. Потом они столько-то дней будут ходить на кладбище. Слова – это скорее напутствие живым, мулла призывает забыть обиды на покойника, простить его грехи и долги, он призывает стать добрее, остерегаться пороков – иначе плохо будет на том свете. Вот, пожалуй, и весь обряд, за каждое действие в котором платят деньги.
Отпустить человека в мир иной теперь стоит дорого. Никогда не забуду в этой связи слова одного старика.
– Что там рай?! – воскликнул он. – Если так себя вести будем, и ворота ада перед нами закроют.
Свадьбы и те потеряли прежний смысл – тогда их играли, сейчас высиживают. Главный человек на свадьбе – бухгалтер, он заносит в тетрадь, кто и сколько принес. Ту тетрадь молодожены будут всю жизнь хранить, сопоставлять, кто и как к ним относится. Заплатил деньги, поел-выпил, вот и вся свадьба. «Где купил?», «Где достать?», «Бабки, бабки» – только и слышишь за столом. Обижайтесь не обижайтесь, мне стыдно за наши новые обычаи, говорю о том открыто.
Слышал я где-то, в Табристане или даже во всей Кавказской Албании был обычай: пастух поворачивал в ножнах кинжал, чтобы злой дух не трогал отару. Одно движение. Говорят, помогало. Честное слово, помогало. Значит, нужно и нам что-то повернуть в себе, чтобы открыть глаза и просветить душу, для этого я и пишу свои книги.
Табасаранский район, Дагестан, 1990 г.
По дороге на Чермен. Штрихи одной войны
Поначалу казалось, что в Осетии какой-то праздник… Не по-будничному пустое шоссе тянулось вдоль железной дороги, за окном вагона оставались поселки, в них тоже не было признаков будней, жители сидели дома, будто готовились к торжествам. Даже мальчишки и те куда-то делись с улиц. Лишь утки и коровы вольничали в то утро в осетинских поселках.
Несколько раз видел пожилых людей, вскапывавших огороды, но делали это они осторожно, украдкой, чтобы никто из соседей не увидел и не осудил. Никто же больше не работал… Оказывается, не работают не только в дни праздников, в дни войны тоже. Начало ноября 1992 года здесь выдалось именно таким – военным.
Я никогда в жизни не видел, как начинается война. А начинается она почти по – праздничному – сбивается привычный ритм жизни. И все. Внешние перемены и замечаешь поначалу. Они, те перемены, за окном, зримые, все остальное – пока эмоции. Эмоции – разговоры соседей по купе и сводки по радио. Эмоции – вооруженные группы мужчин на перронах станций. Даже бетонные ряды на шоссе, и они – эмоции, потому что ты видишь их словно на экране телевизора. Ты еще далек от них, ты остаешься в стороне, в теплом, уютном вагоне скорого поезда.
Лишь после первых шагов по перрону Владикавказа я почувствовал себя участником новой жизни, которая уже началась здесь. Проверка документов, сизая дымка над городом, запах пожара, время от времени где-то ухающие снаряды. Война. Ехал писать этнографический очерк о древних аланах, а попал на войну… Щедра «перестройка» на новые впечатления.
Пока подъезжали к городу, наверное, не я один тайно терзался мыслью – как лучше: лежать или стоять при обстреле поезда? Из-за любого куста могли послать букет свинца от «господина Калашникова». Однако никто из пассажиров не прятался, никто ни о чем не спрашивал, а все липли к окнам, пытаясь разглядеть в придорожных кустах засаду. Люди не знали, как вести себя на войне. Не научились.
Уже на перроне, перед выходом на вокзальную площадь, лихие ребята-гвардейцы с автоматами наперевес вглядывались в лицо каждого приезжего, надеясь выявить среди нас врага. Но какие мы враги? И с каких пор мы вдруг стали врагами? Жители одной страны, все одинаковые в правах. Внешне, по крайней мере. Особенно осетины и ингуши, они лицом похожи друг на друга… Чему удивляться – соседи, живущие здесь со времен Кавказской Албании.
Гостиница «Кавказ», где загодя – еще до войны! – я заказал номер, стояла на границе «ингушского» Владикавказа. Город в советское время разделили надвое, где проходила тайная граница, знали все. Потом, после 1944 года, когда репрессировали ингушский народ, о той границе вроде бы забыли. Сейчас вспомнили, и кое-кто пытался восстановить ее.
И она тут же появилась, эта граница непонимания, я убедился в ее реальности первой же ночью. Вернее, до комендантского часа, когда отправился раздобыть себе еду. (Буфет и ресторан в гостинице не работали, магазины в округе были закрыты, а и вправду, чем не праздник?) Ходил по пустынной улице, не ведая, что хожу по приграничной полосе, на которой не выставлены знаки.
Оставив попытки поесть, свернул в парк – он как раз за гостиницей. Вековые тополя, высаженные вдоль аллей, приглашали к раздумью. Кругом ни души. И тишина, редкая для города. Лишь артиллерийские раскаты да короткие автоматные очереди доносились с окраины, взрывая эту тишину. В четырех автобусных остановках отсюда шел настоящий бой. Не верилось (отчего холодный пот потом покрыл мой затылок), что гулял по аллее, находясь на мушке у ингушских снайперов. Ночью они дали сражение, их поддержали боевики, сидевшие по соседству в засаде на крыше университета. Но я не знал о них, и они не тронули меня.
Почему не убили? Счастливый случай, выпадающий всякому хотя бы раз в жизни? Нет, вероятнее иное – причина в моей шляпе! Я заранее знал силу своей фетровой шляпы с чуть приподнятыми полями. Во Владикавказе жители давно приняли негласное правило: мужчины-осетины носят кепки, а ингуши – шляпы. Чтобы различать своего и чужого… Когда нет национальной одежды, придумывают и такое.
Так, фетровая шляпа, которая, между прочим, очень хорошо простреливается, и знание Кавказа спасли мне жизнь. А стрелять ингушские ребята умели. Ночью в парке, прямо под окнами гостиницы, они дали бой регулярной российской армии и лишь на рассвете отступили.
