У. Буллит, за которым в советской историографии закрепилась репутация непримиримого антикоммуниста и антисоветчика, аргументировал свою рекомендацию тем, что Советский Союз «является одной из величайших держав, а его отношения с Европой, Китаем и Японией имеют столь большое значение, что мы не можем проводить свою внешнюю политику разумно, если не будем в курсе того, что делается в Москве». Развивая свои мысли о месте и роли СССР в реализации мировой стратегии Соединенных Штатов, Буллит подчеркивал американский интерес в поддержании мирового статус-кво, необходимость противодействия чьим-либо претензиям на решительное преобладание на Дальнем Востоке, а тем более в Европе{549}.
Вот как, например, представлялась У. Буллиту политика США на случай войны между СССР и Японией. «Если победит Советский Союз, неотвратимо появление коммунистического Китая. Если победит Япония, Китай окажется в полном подчинении Японии. В случае войны между Советским Союзом и Японией нам не следует вмешиваться, а использовать свое влияние и мощь в конце войны, чтобы она завершилась без победы одной из сторон и чтобы равновесие между Советским Союзом и Японией на Дальнем Востоке не было нарушено и чтобы Китай сохранил, по крайней мере, некоторую способность к самостоятельному развитию»{550}.
Рекомендации У. Буллита получили развитие в дипломатических депешах сменившего его временного поверенного в делах США в СССР Л. Гендерсона. В них настойчиво проводилась мысль о важности сохранить существующие контакты с Советским Союзом как одним из центров мировой мощи, не потерять в его лице потенциального союзника западных стран. Дипломатическая переписка между Госдепартаментом и американским посольством в Москве свидетельствует, что это была общая точка зрения штатных сотрудников посольства в советской столице. И, что не менее важно, она находила понимание в Вашингтоне.
По воспоминаниям Дж. Дэвиса, при назначении его новым послом в СССР (в 1913 г. он отклонил предложение президента В. Вильсона стать послом США в России), Ф. Рузвельт напутствовал его словами о том, что «в вопросах войны и мира в Европе России предназначено играть первостепенную роль» и что следует «использовать любой шанс для предотвращения войны в Европе, если такой представится»{551}. В то же время, инструктируя посла, президент подтвердил, что инициатива в активизации двусторонних отношений должна исходить от Советского Союза как стороны, более заинтересованной в них. Функции нового посла ограничивались сбором военной и экономической информации и выяснением, какова будет советская политика в случае войны в Европе{552}.
Из всего этого следует, что США не были совершенно безразличны к опасным переменам в мире. Начиная с «доктрины Стимсона» (1932 г.), они отказывались признавать явившиеся следствием применения силы территориальные изменения где бы то ни было. А вскоре после прихода к власти Гитлера США вступили на путь пропагандистской борьбы с нацистским режимом и ограничения экономических и иных контактов с Германией.
В то же время весной 1937 г. Конгресс США принял новый закон о нейтралитете, на этот раз — придав ему статус постоянного. Очередная демонстрация желания Америки оставаться в стороне от «суматохи и разброда в Европе» укрепила Гитлера в мысли, что ему удастся осуществить свои захватнические замыслы на континенте до американского вмешательства{553}.
Все же тенденция к сближению между двумя странами, США и СССР, время от времени давала о себе знать. В конце
1936 г. с неофициальной миссией в США побывал член советского руководства А.И. Микоян, завязавший переговоры о строительстве или закупке военно-морских судов. Летом следующего года с визитом во Владивосток прибыла американская военно-морская эскадра — знак предупреждения Японии, вторгнувшейся в Китай (которому СССР и США оказывали материальную и финансовую помощь). Тогда же совершил выдающийся в истории авиации беспосадочный перелет через Арктику чкаловский экипаж, члены которого были приняты в Белом доме. В августе 1937 г. стороны подписали новое торговое соглашение (продлеваемое ежегодно), по которому США стали первой великой державой, предоставившей СССР режим наибольшего благоприятствования.
Расширение нацистской агрессии в Европе и японской на Дальнем Востоке обнажило ошибочность заложенного в основу американского нейтралитета постулата, что изменения в расстановке сил в мире не имеют для США жизненного значения. Их озабоченность выявили развернувшиеся в стране с конца 1938 г. острые дебаты по вопросам законодательства о нейтралитете. Тем не менее, восьмимесячные дискуссии завершились отказом Конгресса пересмотреть закон о нейтралитете.
В момент острого международного кризиса, наступившего с рубежа 1938–1939 гг., надежды на сохранение мира в Европе, да и всеобщего мира, напрямую связывались с внешнеполитическим выбором двух еще формально не определившихся окончательно великих держав — СССР и США.
В середине мая 1939 г. У. Буллит, сменивший Москву на Париж, сообщал в Вашингтон о своей беседе с Э. Даладье, председателем совета министров и министром национальной обороны Франции: «Как и я, он не питает особых иллюзий в отношении Советского Союза… Все же он считает весьма важным, чтобы Россия оказалась с ними (Англией и Францией. — В. Н.). Только так удастся создать комбинацию сил, способную удержать Гитлера от риска войны»{554}.
И, разумеется, не меньшее значение имела позиция заокеанских Соединенных Штатов. По воспоминаниям государственного секретаря К. Хэлла, весной — летом 1939 г. американские послы в европейских столицах дружно сообщали в Госдепартамент, что судьба европейского мира зависит от того, будет ли изменен закон о нейтралитете с тем, чтобы США могли оказать помощь жертвам агрессии, прежде всего вооружением. Однако американское эмбарго на поставки вооружения было отменено в интересах Англии и Франции лишь после начала войны в Европе 1–3 сентября 1939 г. (и то не сразу).
В одном из аналитических материалов уже упоминавшегося Совета по внешним сношениям США высказывалось суждение, что отмена эмбарго Конгрессом летом 1939 г. предотвратила бы заключение советско-германского пакта 23 августа 1939 г., учитывая, что Советский Союз вряд ли желал оказаться в стане противников индустриальной Америки. Такое своевременное решение Конгресса, говорилось далее в материале, весьма вероятно могло предотвратить Вторую мировую войну, так как германский генеральный штаб, будучи против новых военных авантюр, получил бы шанс обуздать Гитлера{555}. Все это спорно, особенно в части возможного влияния отмены американского эмбарго на советскую позицию. Но бесспорно, что отмена американского эмбарго стала бы важным сигналом от США — весомым предупреждением в адрес агрессоров.
В условиях вступления Европы в полосу перманентного международного кризиса американо-советские отношения оставались неудовлетворительными. С середины 1938 г., после отъезда Дж. Дэвиса, США долго не имели своего посла в Москве. О назначении его преемника Л. Штейнгардта, до этого посла в Перу, «Правда» сообщила в начале марта 1939 г.{556} Однако новый американский посол прибыл в советскую столицу только через полгода, в середине августа, когда сползание к всеобщей войне приобрело необратимый характер. В эти последние предвоенные месяцы сотрудничество между правительствами США и СССР, по оценке К. Хэлла, было «отрывочным и неполным»{557}.
Поэтому вряд ли США могли всерьез рассчитывать на понимание в Москве их попыток повлиять на ход англо-франко-советских переговоров об организации совместного противодействия агрессии в Европе. Последнюю такую попытку они предприняли (как уже говорилось в предыдущей главе) 16 августа 1939 г. через нового посла Штейнгардта, передавшего В.М. Молотову «мысли» американского президента о сложившемся международном положении — мнение Ф. Рузвельта о том, что «удовлетворительное соглашение против агрессии» на тройственных переговорах в Москве «оказало бы стабилизирующее действие в интересах всеобщего мира…»{558}. К этому времени и Рузвельт, и государственный секретарь К. Хэлл, которые были в курсе закулисных советско-германских «разговоров» благодаря американскому информатору в посольстве Германии в Москве, уже знали, что Германия и СССР весьма близки к заключению двустороннего соглашения.
В.М. Молотов ограничился заявлением, что «мысли Рузвельта представляют для советского правительства живейший интерес и высокую ценность»{559}. Однако, как уже говорилось в главе шестой, сталинское руководство на уровне Политбюро ЦК за несколько дней до приема американского посла приняло решение о приоритете переговоров с Германией. Отвергнув путь продолжения поисков договоренностей с Англией и Францией, Советский Союз отверг тем самым и перспективу скорого сближения с США.
