– Доброе утро, леди Симона, – сказал дворецкий, впуская ее в дом.
– Доброе утро, Бастон. Если не возражаете, я подожду леди Эммалину в гостиной.
– Да, мадам, я сейчас же сообщу ей о вашем приезде.
Симона остановилась на пороге гостиной и осмотрелась. Белые с позолотой стулья и кресла исчезли. Не стало и стола с хрустальной лампой, который стоял в углу. Также на месте не оказалось громадного буфета со всяческими безделушками.
Симона выгнула бровь и покачала головой. Не то чтобы ее когда-то можно было заподозрить в глубоком знании модной обстановки, но даже она понимала, что процесс очистки зашел слишком далеко. Комната стала казаться больше, что, конечно, к лучшему, однако без буфета одна из стен оказалась совершенно оголенной, комнату словно перекосило в направлений оставшейся мебели.
Симона прошла и встала там, где раньше находился буфет, чтобы, когда пол накренится, она последней соскользнула бы в вестибюль. Лучше уж приземлиться на кушетку, чем оказаться под ней!
Ее брови поднялись еще выше, когда она осмотрела комнату с новой позиции. Исчезли не только буфет и мелкие фигурки и графины, но и картины в огромных золоченых рамах, а там, где они висели, остались большие прямоугольники.
Симона могла придумать лишь два возможных объяснения этим переменам. Первое заключалось в том, что леди Локвуд коренным образом меняет убранство дома. Вторым было то, что содержания, назначенного ей Тристаном, не хватает для оплаты ее любви к красивым ювелирным изделиям, и она продает мебель, чтобы заплатить за свои побрякушки.
– Доброе утро! Извини, что заставила тебя так долго ждать.
Симона пожала плечами, ведь она ждала совсем не долго.
– Эмми, куда подевалась вся мебель?
Эммалина обвела комнату недоуменным взглядом и покачала головой.
– Не имею представления. Она здесь, когда я ухожу из дома, а когда я возвращаюсь – ее нет. Не имею ни малейшего представления о том, куда ее переставляет матушка. В этом доме есть помещения, в которых я не бывала уже много лет. Надеюсь, ты не против попозировать мне сегодня?
– Что? – недоверчиво уставилась на нее Симона. – И ты не хочешь снова пойти проверять списки товаров?
Эммалина улыбнулась.
– В разлуке чувство крепнет. По крайней мере так говорят.
– Не знаю, не знаю. Завтра и послезавтра снова будут похороны, они займут целый день. Ты уверена, что тебе следует настолько затянуть разлуку с мистером Грегори? А что, если у него плохая память?
Эмми ухмыльнулась:
– О, думаю, он очень долго меня не забудет!
– Пока не починит очки?
– Да ладно тебе! Я уже запомнила, что в будущем надо лучше их беречь. – Махнув рукой в стороны двери гостиной, Эмми добавила: – Я сказала, чтобы в оранжерею подали кофе с пирожными.
Они не спеша прошли в заднюю часть дома, и по пути Эмми разглагольствовала о живописи, а Симона шла молча, отмечая перемены. Повсюду немало предметов мебели. Либо леди Локвуд обставляет второй дом, либо она закупила все драгоценности Лондона.
– Мне кажется, Тристан больше не будет приходить на наши сеансы. Надеюсь, ты не разочарована? – поинтересовалась Эммалина, когда они вошли в оранжерею.
Симона почувствовала тревожное покалывание в затылке, но все же постаралась ответить как можно спокойнее:
– Думаю, он очень занят делами, поскольку «Мэгги» пришла в порт. Живопись – отнюдь не главное в его повседневных делах.
– Нет, дело не в этом, – решила Эмми, направляясь к чайному столику, который стоял рядом с ее мольбертом. – По-моему, главное в том, что он не хочет встречаться с матушкой.
Да, возможно, это и так, подумала Симона и посмотрела на свой портрет. Боже правый! Тристан ничуть не ошибся относительно способностей Эмми к живописи. Она действительно получилась похожей на мартышку, истерзавшую подушку, а если присмотреться внимательнее, то подушка и вполовину не была так истерзана, как сама мартышка. Если Эмми все-таки решит подарить свой шедевр Дрейтону и Каролин, Симоне придется настоять на том, чтобы все семейство собралось у сарая, где жгут мусор.
– А ты знаешь, что Сара в день похорон лорда Сандифера явилась с визитом к матушке?
Застигнутая врасплох, Симона стала медленно расстегивать ротонду, соображая, что она знает на самом деле и в какой информации ей стоит признаваться. Если вспомнить слова Тристана о том, что он старается по возможности защитить сестру от всей неприглядности происходящего, то и ей следует делать то же.
– Она явилась сказать матушке, что ждет ребенка от Тристана.
– Вот как! – Симона, повесила ротонду на спинку стула и, подойдя к Эмми, стоявшей у чайного столика, непринужденно спросила:
– И что же, твоя матушка поверила ее словам?
– Когда речь идет о Тристане, матушка всегда готова поверить всему самому плохому.
– Но разве он не позаботился о ней после того, как вернулся из Америки?
– Позаботился? Да они с матушкой терпеть друг друга не могут!
Тщательно подбирая слова, Симона заметила:
– Они породнились в момент, сложный для них обоих. Я уверена, что у обоих были основания…
– Да, но они не демонстрировали свою ненависть открыто до тех пор, пока матушка не попыталась соблазнить Тристана, а он не рассказал об этом отцу.
– О! – Симона поморщилась. Столь впечатляюще гадкий момент был недопустим даже по меркам Безумных Локвудов.
– У папеньки с Тристаном был из-за этого ужасный скандал, и потом Тристан уехал в Америку. Мать так и не простила ему того, что он ее отверг, а он не простил ей того, что из-за нее стал изгнанником.
– Не знаю, что и сказать! – призналась Симона. – Все это так ужасно!
– Вот именно, ужасно. Отец обвинил матушку во всяких гадких вещах. Он даже сказал, что я на самом деле не его ребенок.
– Ах, Эмми, как это, наверное, больно!
Эммалина пожала плечами и подала Симоне чашку.
– Он с нами не жил, так что мне не приходилось с ним встречаться, и слава Богу. Но он почти ничего не давал нам на жизнь, и каждый раз, когда мы садились есть хлеб с маслом, матушка ругала Тристана последними словами за то, что он с нами сделал.
– Но разве Тристан в этом виноват?
– Так считает моя мать, – отозвалась Эмми с сухим смешком. – Впрочем, не пора ли закончить этот невеселый разговор? Может, ты хочешь тартинку с клубникой или с абрикосами?
– Лучше с клубникой, – быстро ответила Симона, чувствуя, что от признаний подруги у нее голова идет кругом. Ее детство на улицах и в борделе было суровым, голодным и временами жестоким, но оно хотя бы было честным. Расти ребенком в богатом доме со всеми преимуществами аристократки, а потом узнать, что кругом мерзкая ложь… Удивительно, что Эмми вообще до сих пор способна улыбаться! Из этого можно было сделать вывод, что она гораздо более сильная личность, чем можно было ожидать.
