На случай если бы, согласно природе тел, их движения не могли усиливаться или ослабляться при столкновении, бог должен был бы питать замысел, воплощение которого позволяло бы телам постоянно сохранять одно и то же количество движения независимо от того, сталкиваются ли они между собой или нет. В этом случае бог действовал бы, прибегая ко всеобщему закону.
Вы скажете, что в самой природе тел заключено свойство быть движимыми — то больше, то меньше, — согласно тому, чего пожелает бог.
Правильно: это заключено в их природе, если рассматривать тела просто, как таковые, — как части индифферентной материи, всегда имеющей большее или меньшее движение. Но если рассматривать тела как части механизма, то в их природе заключено свойство не принимать неравномерного движения — то быстрого, то более медленного — без того, чтобы этого требовало устройство механизма.
Если механизм, после того как он получил движение, не может отбивать время и я вынужден своей рукой заставлять его это делать, я в этом случае действую посредством частного закона и вопреки природе этого механизма, который стремится отречься от всего, что естественным образом может вытекать из приданного ему мною устройства.
Но если я беру два куска металла, не имеющие между собой никакой связи и никакого отношения, которое делало бы их частями целого, и ударяю один из них о другой столько раз, сколько соответствует данному часу, то в этом случае я действую с помощью посредствующего закона, ибо эти два куска металла остаются в том состоянии, при котором они индифферентны к любому виду движения, какой я им пожелал бы сообщить.
Если считать тела просто материей, то бог воздействует на них лишь через посредствующий закон, когда он приводит их то в более слабое, то в более сильное движение. Но ведь материальный мир, согласно идее всех философов, и особенно картезианцев, это механизм. Следовательно, бог должен был придать всем частям этого механизма первичное движение, столь неравномерное, сколь ему только было угодно — это не имеет значения: до сих пор тела индифферентны. Однако необходимо, чтобы все то, что в дальнейшем будет происходить в этом механизме, происходило бы в зависимости от данного устройства механизма и исключительно в соответствии с природой составляющих его частей. Но совершенно невозможно, чтобы в силу данного устройства и в соответствии с природой тел движения одних тел усиливались бы, а других — ослаблялись: ибо, согласно предположению, в телах самих по себе не заключено никакой двигательной силы и, разумеется, никакое устройство не может ее им придать. Значит, усиление и ослабление движения тел противно их природе постольку, поскольку они являются частью механизма. Значит, это усиление и ослабление движения происходит благодаря частному закону.
Особенно ясный знак частного закона несут на себе соотношения, установленные богом при передаче движения [от одного тела к другому]. Например, естественным свойством двух тел, какими бы неодинаковыми они ни были, является одинаковое сопротивление третьему телу при столкновении с ними, а также одинаковая устойчивость, поскольку это третье тело обладает не большей силой для смещения одного из них, чем для смещения другого.
Между тем бог, устанавливая соотношения сил движений при их передаче [от тела к телу], пожелал, чтобы большое тело оказывало другому телу большее сопротивление, чем маленькое, и чтобы его труднее было сотрясти. Таким образом, он определил этим двум телам равенство, противное их природе. В целом вы отлично видите, что, поскольку передача движения вовсе не является естественным свойством тел, соотношения, имеющие место при передаче движения телами, не могут зависеть от природы этих последних: ведь свойство передачи движений — это необходимое основание для установления соотношений при передаче движений.
Итак, бог не может установить эти соотношения, если он действует вне или вопреки природе тел, то есть, иначе говоря, если он действует посредством частных законов.
Мало того, всякий раз, как бог, так сказать, осуществляет на практике установленные им правила, он опять-таки действует посредством частных законов; ибо осуществление, пусть и единообразное, того, что противно природе объектов, всегда нарушает, хоть и единообразно, природу этих объектов.
Пусть столкновение [двух тел] будет, сколько вам угодно, случайным поводом: это все равно ничего не дает; это тот же самый человек, который делает мне знак, чтобы я отбивал время. При этом я все равно действую вопреки природе моего механизма всякий раз, как я заставляю его звучать. Более того, я признаю, что действую единообразно; однако мы видели, что единообразие это, не проистекающее ни от большой мудрости, ни от большого ума, ничего не прибавляет к совершенству воздействия и потому даже порочно в своей бесполезности.
Не буду повторять по поводу столкновения то, что я сказал относительно этого человека; я предпочитаю показать вам все это в обобщенном виде.
Припомните, пожалуйста: мы показали, что единообразие само по себе вовсе не обладает совершенством; совершенно лишь единообразие в чем-либо совершенном.
Припомните также, что действие, способствующее воплощению замысла, не обладает единообразием, делающим это действие более совершенным, чем то, которое постоянно согласуется с природой объекта.
Действие это всегда несовершенно (хотя оно и единообразно), если оно постоянно направлено против природы объекта; либо оно всегда индифферентно, еслипредположить, что оно может соответствовать природе объекта.
Если между силой, воздействующей одним из этих двух несовершенных способов на объект, и объектом, на который она воздействует, поставить случайный повод, будет ли этим возмещено несовершенство воздействия? Отнюдь. Ибо несовершенство это заключается в том, что воздействие не соответствует природе объекта. Этот случайный повод, который именно в силу того, что он случаен, может иметь лишь произвольное, а ни в коей мере не естественное отношение как к воздействующей силе, так и к объекту, на который она воздействует, безусловно не внесет в это воздействие ничего такого, что приблизило бы его к природе объекта. Он может внести в это воздействие новое единообразие: но, поскольку он никак не изменяет отношение воздействия к объекту, воздействие всегда остается индифферентным или частным, хотя оно и единообразно.
Создатели системы окказионализма ошибаются, выдавая нам воздействие за всеобщее на том основании, что оно единообразно.
Единообразие включает в себя лишь постоянную длительность одного и того же отношения — каким бы оно ни было — между воздействием и объектом. Всеобщность же — если так можно выразиться — заставляет это отношение быть сколь возможно совершенным. Подобная двусмысленность пронизывает сочинения картезианцев от первой строки до последней.
На самом же деле, если это новоявленное единообразие, которое случайный повод придает воздействию, не способствует тому, чтобы воздействие получило более совершенное отношение к природе объекта, то тем более оно не способствует большему совершенству отношения воздействия к замыслу: ведь замысел отлично может быть воплощен и без случайного повода; наоборот, часто, как утверждают картезианцы, он благодаря случайному поводу получает худшее воплощение. Таким образом, это новое единообразие представляется по крайней мере абсолютно излишним, и, следовательно, его ни в коем случае нельзя допускать, когда речь идет о деянии бога. Здесь-то и есть, как я полагаю, слабое место системы окказионализма и узел всех противоречий, возникающих по данному вопросу.
Итак, если предположить, что тела сами по себе не обладают никакой движущей силой, бог все-таки не должен был учреждать никакого толчка в качестве случайного повода для сообщения движения телам; и, даже если бы он его учредил, его воздействие от этого не стало бы менее частным, ибо оно всегда шло бы наперекор либо природе механизма, приданного богом всей материи, либо собственной природе тел, как мы это показали выше.
