Предыдущий директор института, бывший преподаватель Академии Малышев, который считал по старой памяти Петрова своим учеником, сдавая дела, по-отечески наставлял молодого директора:
— Бойся Сонечки из оргметодотдела. Опасная женщина. Очень честолюбива, напориста. Я схлопотал из-за нее строгий выговор. И сейчас, когда снимали с должности, напомнили об этом на бюро горкома. Хотя, должен признаться, без малейших оснований. Советую обходить стороной.
Целых два года он успешно обходил ее стороной. Встречаясь в коридоре или на лестнице, здоровался, не задерживаясь проходил мимо, старался все дела решать с ее начальником. А когда кто-то из сотрудников их отдела не выключил уходя электроприбор, влепил ответственной за пожарную безопасность Сонечке выговор в приказе. И все равно, всякий раз, случайно увидев ее, отмечал про себя, как она хороша. Загорелое даже зимой лицо, яркие сочные губы, свободно падающие в модном беспорядке волосы, нарочито тесная, с расстегнутыми верхними пуговками пушистая кофточка.
Неделю назад, когда Сонечка, замещая больного заведующего, была у него с докладом, он вдруг вспомнил, что Анюта позвала на сегодня гостей и просила на обратном пути купить в кафе «Тринадцать стульев» какой-то особенный торт. Поэтому спросил безо всякой задней мысли:
— Вы не знаете, где находится кафе «Тринадцать стульев»?
Она посмотрела на него своими миндалевидными, умело подкрашенными глазами:
— Знаю. Может быть, вы, Василий Прокофьевич, собираетесь меня пригласить туда?
На миг он опешил, потом улыбнулся, сказал:
— А почему бы и нет? Если позволите, я буду ждать вас в среду у входа в половине восьмого.
«Я не успел предупредить ее. Она придет завтра. Подумает бог весть что, — размышлял он. — Неудобно получилось. А впрочем, ничего страшного. Может быть, даже к лучшему».
Сидевшая у иллюминатора операционная сестра Бурундукова дремала, уронив на колени маленькие крепкие руки. Недавно в перерыве между операциями он сказал ей: «Пора тебе, милая, выходить замуж, а если сама не можешь, придется мне подыскать жениха». А она ответила: «Да ну их, женихов этих. Был недавно один. Славным таким казался, скромным. Позвала его на день рождения. Мама пришла, сестра. А он встал и первый тост произнес за артиллерию».
Даже сейчас при воспоминании об этом тосте Василий Прокофьевич засмеялся.
Из динамиков послышался голос стюардессы:
— Наш самолет начал снижение в аэропорту Симферополя. Просьба всем пристегнуться привязными ремнями. Температура воздуха…
Бурундукова проснулась и сейчас снова вперилась в свое изображение в зеркале. Парень с фиалковыми глазами проверял на обложке журнала, как пишет шариковая ручка. Ему предстояло записать номер телефона стюардессы. Анестезиолог Котяну продолжал спать. Его время просыпаться еще не наступило — он проснется, когда колеса коснутся бетонной полосы аэродрома…
Днем профессору Якимову позвонили на работу из горкома партии и сказали, что на его имя пришла из Москвы телеграмма.
— Прочтите, пожалуйста, — попросил Сергей Сергеевич.
«Десятого декабря назначен ваш доклад президиуме Академии присутствии заинтересованных лиц. Авилов».
Вечером в тот же день сотрудница хозяйственного отдела горкома, худенькая остроносая дама, похожая на мышку, вручила ему пропуск и билет до Москвы в мягком вагоне.
«Как раз кстати», — удовлетворенно подумал Якимов. Завтра и послезавтра у него в лаборатории были запланированы итоговые серии опытов по новой схеме, они и представляли наибольший интерес для так называемых «заинтересованных лиц», а Якимов знал, что Авилов имел в виду представителей Государственного Комитета Обороны. Он решил в эти два дня совсем не отлучаться из лаборатории, ночевать здесь, чтобы быть рядом и иметь возможность в любой момент вмешаться в ход опыта.
Из-за чрезвычайной секретности разрабатываемой темы здание лаборатории, обнесенное высоким забором, месяца два назад огородили изнутри рядом колючей проволоки, а охрану поручили нести сотрудникам НКВД.
Сергей Сергеевич Якимов по виду больше напоминал председателя передового колхоза где-нибудь на Вологодчине или Саратовщине, чем члена-корреспондента Академии наук. Белокурый, лобастый, широкоплечий, в валенках и толстом свитере, он выглядел старше своих сорока четырех лет. Незадолго до войны он защитил докторскую диссертацию, получил звание профессора. Его первые работы по твердому топливу были опубликованы в «Физическом журнале» и вызвали большой интерес среди ученых. Скоро ими заинтересовались и за рубежом. Их перевели в Соединенных Штатах, Англии и Германии с портретом автора и его краткой биографией. В биографии было сказано, что русский ученый происходит из простых крестьян, владеет плотничьим и кузнечным мастерством и собственными руками поставил себе дом на Карельском перешейке. Это было правдой лишь наполовину.
Отец Якимова был фельдшером горного департамента. Жили они в уральском поселке на казенной квартире. В 1906 году отец умер, а восьмилетнего фельдшерского сына вскоре приняли в Гатчинский сиротский институт.
В первую мировую войну восемнадцатилетний солдат Якимов стал георгиевским кавалером. Солдату помогла хорошая зрительная память. Полк попал в окружение, а он запомнил, какой дорогой оттуда можно выйти. Крест ему на грудь повесил сам царь Николай Второй.
Он действительно поставил дом своими руками. Чем ездить на юг и жариться целыми днями на жгучем черноморском солнце в компании разморенных зноем дам и мужчин, ведя скучные разговоры об общих знакомых, политике и ленинградских футбольных кумирах Бутусове и Дементьеве, он предпочитал приехать на свой участок и весь месяц отпуска жить там во времянке, сквозь щели которой были видны звезды.
Он вставал на рассвете, когда легкий туман еще клубился над землей, бежал по мокрой траве к пруду и закидывал удочку. В пруду водилось много рыбы — карасей, линей, щук. За час он успевал наловить достаточно. Он варил из рыбы уху, жарил на сковороде или пек в листьях лопуха. Позавтракав, Сергей Сергеевич надевал просторные холщовые брюки, повязывал поверх старый фартук и приступал к работе. Помощников у него не было. Сын Геннадий увлекался авиамоделизмом и парусным спортом. Был вечно занят то соревнованиями, то слетами, то выставками. Дочь Лина, школьница, жила своим миром. Она была начитана, прекрасно рисовала, знала много стихов, сочетая острый иронический ум с беспечностью, бесхозяйственностью, безалаберностью. Как многие красивые девушки, уверенные в своем всегдашнем успехе, она мало следила за собой, могла ходить при гостях в стоптанных тапочках, в стареньком халате, небрежно причесанная. Себя она считала рассудочной и холодной, но Якимов знал, что это не так. Характером она пошла в мать — импульсивная, мечтательная, увлекающаяся. Много раз Сергей Сергеевич делал попытки увезти жену и детей в лес, соблазняя их тишиной, шелестом высоких сосен, красотой глубоких озер, но жена всегда пресекала эти попытки:
— Возись, Сережа, сам. Ты это любишь, а меня с детьми, пожалуйста, не трогай. У каждого из нас и без твоей дачи хватает дел.
Поэтому Якимов на даче работал один, изредка приглашая на помощь рабочего. Он посадил вокруг дома сад — яблоки «полосатый анис» и «бельфлер-китайку», сливы «ренклод». Когда в мае они покрывались бело-розовыми цветами и в воздухе пахло пряно и нежно, он садился в плетеное кресло на веранде и долго смотрел на цветущие деревья, на роящихся вокруг цветков пчел, на летевшую под легким ветерком пыльцу. И от этого зрелища на душе у него возникало удивительное чувство покоя, умиротворенности, какой-то тихой радости.
Жена к земле не испытывала тяги. Потомственная горожанка, она не выносила больше трех дней жизни в деревне. Уже на второй день крики петухов, мычание коров, тишина надоедали ей и начинали раздражать.
— Я родилась на асфальте и другой земли не хочу, — смеялась она.
Больше всего на свете она любила возвышенные разговоры. Могла подолгу пересказывать за обедом только что прочитанную книгу о французских художниках-импрессионистах Манэ, Сезанне или Тулуз-Лотреке. Сергей Сергеевич слушал снисходительно. Увлеченная художниками, она забывала есть, и тогда он осторожно брал с блюда и подкладывал ей на тарелку кусочки мяса.
В 1938 году по настоянию сына Геннадия купили небольшую яхту. Вскоре она стала семейным увлечением. Признанным рулевым был Геннадий. По воскресеньям совершали прогулки по Финскому заливу, устраивали привалы на берегу. Якимов на время даже забросил дачные дела…
Когда вечером он рассказал дочери о полученной телеграмме и о предстоящей поездке в Москву, она попросила:
