Читаем без скачивания Тьма сгущается перед рассветом - Юрий Колесников

Войнягу, словно боясь, что ня Георгицэ заговорит первым и не даст ему высказаться, громко зевнул и как бы нехотя проговорил:

— Вот точно так было двадцать пять лет назад… Я работал в пожарной команде телефонистом. Как и сейчас, мы жили в страхе и неизвестности, и опять же из-за этих германцев… В ночь на двадцать третье ноября девятьсот шестнадцатого года иду я, стало быть, с дежурства. Как раз в полночь сменялся. В Бухаресте темь, как в глубокой пещере. Различить ничего не могу, но слышу, что со стороны Бульварной улицы к Базарной площади с грохотом движется что-то и лошади ржут. А последние дни уже поговаривали, что вот-вот войдут в столицу германские войска. Думаю, надо посмотреть, что это там такое? Направляюсь туда. Хоть и темно, но различаю: движутся войска, орудия, телеги, кухни, фаэтоны. Слышно, как офицеры что-то приказывают, кричат, ругаются… Ну, думаю себе, раз слышна святая ругань, значит наши!

Сворачиваю я к бульвару Елизаветы. Светать начало. Вижу, впереди человек переходит дорогу. Прошел еще немного, вдруг слышу кто-то мне кричит: «Эй, постой!..» Я оглядываюсь и вижу дворника с метлой. Стоит он у открытой калитки и подает знаки, чтобы я подошел. Подхожу. Он оглядывается, а потом спрашивает: «Ты румын?» — «Не турок же, — отвечаю, — ясно, румын». Он тогда подходит поближе и шепчет: «Вон того человека, что вышел от меня только что, видел? Это германский шпион!» — «Откуда, — спрашиваю, — ты знаешь?» А он говорит: «Зашел к нам еще вчера, с вечера, попросил сначала воды. Я сразу понял, что это не наш, румын, ну, думаю себе, может, там какой-нибудь боангинэ[47]. Жена подает ему воду. Гляжу и не пойму. Человек вроде хорошо одет, чего бы ему не напиться в городе где-нибудь в кафе?.. Напился он и не уходит, осматривает мою конуру, потом вдруг выхватил из кармана ливорвер и говорит: «Никто не выходить… Кто не послушает — я стреляет. Капут!».. Вот так-то мы и сидели всю ночь. Сам не выходил и нас не пускал, даже по нужде. Сейчас, когда уходил, сказал, чтобы никто не выходил до семи часов и никому о нем не рассказывали Обещал, что еще вернется и, если узнает, что мы рассказали, сделает нам капут!.. Я все же вышел, а тут как на грех ни городовых, никого. Да, думаю себе, вот так дела! Германцев в столице еще нет, а шпионы уже шатаются… Что было делать? Говорю дворнику: «Иди к центру, там, может, встретишь городового, вот и скажи ему»… А он меня вдруг спрашивает: «Ну, а ежели его словят, да потом германцы придут с войсками, его выпустят, а меня за это… капут? Наши-то сами меня продадут! Его величество, король-то наш — тоже германец!» Посмотрел я на дворника и вздохнул. Прав ведь он. Когда мы расставались, он спросил: «А может, и в самом деле мы должны впустить германцев к нам?» Пришел я домой расстроенный. А дома хоть шаром покати… Ни крошки хлеба, ни муки на мамалыжку. Лег даже не раздеваясь. Разбудил меня хозяйский мальчонка. «Дядя Ницэ, говорит, в центре германские войска…» Не поверил я. Вскочил и побежал. Подхожу к Каля Викторией и вижу, как напротив «Капша» маршируют под оркестр германские войска. Сворачиваю за угол и тут вижу и глазам своим не верю: с балконов, из окон самые что ни есть знатные дамы бросают в германцев… не камни, нет!.. Цветы! Понимаете, кидают стервы под копыта откормленных жеребцов цветы! Ну, думаю себе, пропала бедная наша матушка Румыния, сожрут нас германцы заживо. Поворачиваюсь, чтобы идти домой. И противно, и зло берет. Надо, думаю, выспаться, потому что в ночь мне опять на дежурство. Гляжу на стене дома уже вывешен какой-то свежий приказ. Это генерал Мустяца, сразу ставший префектом столицы, именем короля приказывает, чтобы все ворота и двери были открыты, чтобы мужчины и женщины вели себя прилично и не оскорбляли германцев и чтобы оружие сдавали, а если кто не послушается — расстрел.

Войнягу замолчал, сам смущенный своей длинной речью. Молчали и остальные. И каждый думал о том, что все это может повториться…

Теперь по утрам, хотя еще не было и пяти часов, ня Георгицэ с виноватым видом будил Томова. Войнягу и Морару уже сидели у приемника, настроенного на Москву, прислушиваясь к знакомым всему трудовому люду позывным… Ровно в пять часов по бухарестскому времени советскую радиостанцию можно было слушать без помех. А русский язык в пансионе знали только Женя и Илья. Но Женя неохотно слушал запрещенные радиопередачи. Он даже как-то сказал: «Знаете, братцы, дело это опасное и, если вдуматься хорошенько, ничего не дает. А в наше время чем меньше знаешь, тем здоровее. Незачем усложнять себе жизнь».

Морару посмотрел тогда на Женю и сказал: «Вы, господин Табакарев, правы! Жаль, что не занимаетесь политикой… Из вас бы вышел хороший социал-демократ!»

Потом Морару шепнул ня Георгицэ, что не надо будить Женю, так как он много работает.

Может быть, помня предупреждение племянника, ня Георгицэ, когда будил Томова, обязательно извинялся. Но Томов слушал Москву с радостью. Иногда, опасаясь, что старики могут проспать, он вскакивал, зажигал свет и смотрел на часы.

Теперь Илья Томов слушал и переводил утреннюю передачу станции «Р. В. имени Коминтерна», а потом рассказывал Захарии Илиеску и кое-каким своим новым друзьям, которых в особых случаях называл уже не «господин», как прежде, а просто «товарищ».

XV

Ровно в час дня сирены заводов и фабрик возвестили перерыв на обед. В это время закрывались магазины, свертывались палатки, укладывали свой товар в чемоданы продавцы-амбуланты. Кто шел обедать домой, кто в ресторан, кто в столовую или бодегу. А те, кто трудился за двадцать пять-тридцать лей в день, поступали проще: они тут же, не отходя от своих станков или печей, доставали краюху черного хлеба или ломоть остывшей мамалыги, иногда с куском ржавой селедки или несколькими ломтиками овечьей брынзы. Они укрывались где-нибудь в тени, когда было жарко, и пристраивались на солнышке в прохладную погоду.

Как и повсюду, где рабочий день начинался с семи или восьми часов утра, на призывном пункте наступил обеденный перерыв. Аурел Морару с утра томился здесь. Его, как и других, еще не вызывали. Так как перерыв на призывном пункте длился два часа, Морару вышел на улицу и остановился в раздумье: куда пойти? В пансион к тетушке или заглянуть в столовую, где частенько случалось обедать даже в долг? Морару показалось, что кто-то дотронулся до его локтя. Он оглянулся и увидел выглядывавшее из-за фонарного столба улыбающееся лицо Вики.

— Ты откуда?

— Из магазина, на обед, — весело отозвалась Вики.

Расстроенный вызовом на призывной пункт и перспективой отправки на переподготовку, Морару повеселел. Ему давно нравилась эта девушка, но сказать ей об этом он не решался. Он замечал, что ей нравится Томов. А Морару был самолюбив и не хотел навязываться.

Но Вики даже не подозревала о чувствах Морару. Сегодня она была в прекрасном настроении, к тому же, конечно, знала, что хороша собой. Узкая клетчатая юбка и широкий, туго стянутый на талии пояс подчеркивали стройность ее фигуры, голубовато-серая кофточка очень шла к ее смуглому лицу, а клетчатый платочек в кармашке блузки придавал наряду элегантность.

— Думаете, могут взять на переподготовку?

Морару утвердительно кивнул головой.

— Но мадам Филотти говорила, что вам поможет ваш патрон…

Морару пожал плечами:

— Не знаю.

Вики наклонила набок голову и очень уверенно сказала:

— А я знаю… Говорят, ваш патрон хороший человек. Он бесплатно лечил мать моей подруги, потому что они очень бедные. Он человек известный, и ему пойдут навстречу. Вот увидите…

Морару усмехнулся и вдруг спросил:

— А ты, Вики, хочешь, чтобы меня не взяли на переподготовку?

Вики слегка покраснела.

— Конечно!

Морару взял ее под руку.

— Куда это мы так быстро идем? — спросила она.

— Пообедаем сегодня вместе! Не возражаешь? Есть тут недалеко одна хорошенькая бодегуца. Я иногда туда заглядываю…

— Вот как? А тетушка Леонтина все беспокоится о здоровье своего племянничка, жалуется, что он ничего не ест! А племянничек, оказывается, не заставляет себя поститься…

Морару улыбался. Он был счастлив.

Когда они вошли в бодегу, Вики была озадачена:

— Так это почти ресторан!..

Морару не ответил, он озабоченно разыскивал в огромном зале свободный столик. Но, к его огорчению, все было занято. Мерный гул голосов сливался со звуками джаза, доносившимися из радиоприемника. По залу сновали официанты, на ходу передавая заказы сидевшей за прилавком, у разграфленной доски с номерами каждого столика, молоденькой женщине. Вики приняла ее за дочь толстяка-хозяина бодеги. Она-то и заметила вошедших, что-то шепнула толстяку, и хозяин бодеги поспешил навстречу Вики и Аурелиу. Он любезно пригласил их к прилавку, на котором красовался десятиламповый «Телефункен» последнего выпуска. Здесь, правда, было очень шумно, но зато в сторонке и, главное, прохладно: на «Телефункене» стоял большой четырехлопастный вентилятор. Тут, в углу, хозяин установил складной столик, официант принес тяжелую квадратную плиту белого мрамора, протер ее, а тем временем помощник официанта — «пикколо» поставил два стула.