все шестерёнки в голове должным образом?
— Кто твой напарник? — спрашивает она, указывая подбородком на Расула.
Я оглядываюсь на грузного, угрюмого мужчину, который сидит, откинувшись на спинку стула, в другом конце комнаты и не сводит с меня глаз.
— Мой новый сторожевой пес.
Она приподнимает брови.
— Джулиан обеспечил тебе охрану? Вау. Как романтично.
— Это скорее раздражает. Итак, какие новости? — спрашиваю я, протягивая руку за кусочком хлеба. Он тает у меня во рту, и я закрываю глаза от его вкуса.
— Ого, даже не спросила «Как дела»? — невозмутимо спрашивает она. — Джулиан на тебя действует.
Хлеб, который я проглатываю, застревает у меня в горле, и я кашляю, прижимая руку к шее и пытаясь взять себя в руки.
— Ты в порядке? — спрашивает Рия, приподнимая бровь.
— Ничего он не делает, — выдавливаю я из себя.
— Да, я знаю… Это была шутка, господи, — она прищелкивает языком. — Неужели всё настолько ужасно?
— Даже хуже, — бормочу я, протягивая руку к корзинке с булочками в центре стола и отрывая еще кусочек. — Он ведет себя вежливо.
Она ахает.
— Нет! Какой ужас.
Усмехнувшись, я швыряю в нее куском хлеба.
— Ну, да. Так оно и есть на самом деле. Это сбивает с толку, и я думаю, что он просто намеренно манипулирует моими эмоциями, и не знаю, чего он хочет добиться. Не похоже, что это что-то изменит. По его мнению, он уже победил, так какой в этом смысл?
— Боже мой, — размышляет Рия, оценивающе глядя на меня. — Он тебе нравится.
— Нет, — огрызаюсь я. — Ни в коем случае.
Она откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди.
— Не лги мне, сучка. Как ты смеешь влюбляться в врага и пытаться скрыть это от меня?
— Я не влюбилась в него. Боже, — жалуюсь я. — Он просто… он сбивает меня с толку.
Она усмехается.
— Я тебя умоляю, тебе всегда нравились плохие парни.
У меня отвисает челюсть.
— Неправда.
— Не лги мне, Яс. Я слишком много раз смотрела с тобой «Крепкий орешек», чтобы попасться на эту уловку.
— Это другое, — я тычу в неё пальцем и прищуриваюсь. — Ганс Грубер — лучший злодей всех времен. Он не настоящий человек.
— Верно, — она кивает, широко раскрыв глаза. — У тебя есть его реальная версия в виде твоего мужчины.
Мой желудок скручивает.
— Он гребаный преступник, прячущийся в деловом костюме, Рия. За кого ты меня принимаешь?
— Предполагаемый преступник, — поправляет она.
Я не утруждаю себя объяснением ей, что «Sultans» — это гораздо больше, чем кажется людям со стороны. Если я признаю это вслух, то мне придется признать, что мой отец тоже преступник и что и Джулиан, и мой отец просто очень хорошо умеют скрывать свои гнусные деяния за улыбками и торговыми сетями.
К горлу подкатывает тошнота, когда я вспоминаю, с кем имею дело в лице Джулиана, и ненавижу себя за то, как легко забываюсь, когда нахожусь рядом с ним. Я позволяла ему прикасаться ко мне, целовать меня. Почти позволила ему трахнуть меня.
— Ух, он определенно пытается манипулировать мной. А я просто… блять, беспомощная девчонка, которая не может ничего сделать, кроме как подчиняться его требованиям и притворяться, что меня всё устраивает, — я опускаю голову на руки. — Это заставляет меня чувствовать себя слабой.
Рия вздыхает и, перегнувшись через стол, похлопывает меня по предплечью.
— Ты не слабая, малышка. Ты умная.
Я поворачиваю голову вбок и смотрю на нее.
Ее взгляд снова возвращается к Расулу, а затем ко мне, и она понижает голос.
— Я поговорила с Эйданом.
Это привлекает моё внимание, и я оживляюсь, хватая ее за руки.
— Ты шутишь.
Она прищелкивает языком.
— Подумала позвонить ему, просто чтобы узнать, ответит ли он, понимаешь? Высказать ему всё, что я о нем думаю.
— Хорошо, — я киваю, ожидая продолжения и не обращая внимания на то, как больно от того, что он поговорил с ней, но даже не ответил мне. — И?
— Мы поговорили всего несколько минут, и я сказала ему, что ты делаешь только то, что должна. Он где-то там, пытается найти ту лампу или что-то в этом роде, так что он просто был занят.
— О, хорошо.
У меня скручивает желудок.
Она морщится, словно ожидая, что я развалюсь на части прямо у нее на глазах, но, на удивление, хотя осознание того, что я не являюсь его приоритетом, причиняет боль, она не такая сильная, как я ожидала. Это тупая боль в груди, а не удар кувалдой по сердцу. Хотя я не совсем понимаю, почему он так заинтересован в том, чтобы найти лампу, если я уже замужем за кем-то другим. Неужели он думает, что всё ещё сможет убедить моего отца, что он лучший выбор?
— Эй, эта история с потерянной лампой — какое-то безумие, да? — говорит она, меняя тему разговора и делая глоток своего напитка.
— На самом деле я не так уж много об этом знаю, — я поднимаю на нее взгляд и наклоняю голову. — Кстати, а ты откуда знаешь?
— Эйдан сказал, что она стоит, наверное, миллиард долларов, — она присвистывает. — Представь, что кто-то мог бы с ней сделать. Неудивительно, что твой отец хочет заполучить эту лампу.
Я прикусываю губу.
— Честно говоря, Ри, мне наплевать на эту дурацкую лампу. Это уже не имеет значения. Не произойдет такого, что Эйдан сможет вернуться с ней обратно, и мы вместе уедем навстречу закату. Уже слишком поздно.
Она кивает.
— Верно. Но надежда всё ещё есть. Я нашла парня, помнишь?
Я наклоняюсь вперед, и моё сердце подпрыгивает к горлу, словно я на американских горках.
— Да. Я просто побоялась спросить.
Она снова переводит взгляд на Расула.
— Ты уверена, что он нас не слышит?
Я оглядываюсь назад, а затем снова смотрю на нее, пожимая плечами.
— Я купила тебе одноразовый телефон и сохранила в него его номер. Его зовут Рэнди Газим. Он юрист, работает в самом центре Нью-Йорка. Специализируется на неприятных разводах и утверждает, что ему насрать на Джулиана Фарачи и на ту власть, которой он обладает, — она берет со стола льняную салфетку и кладет ее себе на колени, прежде чем обернуть ею что-то и снова положить на стол. — Я подумала, что ты могла бы попробовать написать Эйдану с этого телефона, на случай, если у тебя в телефоне жучок, или, знаешь, мы могли бы говорить, не беспокоясь о том, что кто-то может заглянуть в твой настоящий телефон.
Я протягиваю руку и хватаю салфетку, чувствуя под ней какой-то бугристый предмет. Подтягиваю ее к себе и
