Он пошёл было, а когда оглянулся, то увидел, что малыш спешит за ним. Догнал — и снова носом в колени. Егор Иванович спрятался за дуб, потом за другой и скорее прочь от него. Оленёнок тоже побежал и догнал лесника. Молчанов тихонько щёлкнул его по носу. Малыш обиженно отвернулся и чихнул. Покрутился и лёг, сложив под живот ножки-спички. Видно, устал. Что с ним делать?
Молчанов залез на валежину и пошёл. А когда спрыгнул, найдёныш уже стоял около него и ждал.
— Ну, знаешь, ты просто маленький нахал, — сказал лесник и решительно зашагал прочь.
Метров через сто глянул назад. Шагает! Покачивается, ушки развесил. И такой у него несчастный вид, такая обиженная мордочка, что Егор Иванович не выдержал, взял на руки и понёс, приговаривая те самые слова, которые приходят на ум любой матери во всех уголках земного шара.
Вот почему он и вернулся с полдороги. Куда бросишь найдёныша? Сбежала легкомысленная мамаша и не сумеет отыскать. Пропадёт малыш.
Едва завечерело и стихло в горах, а Молчанов уже переходил через висячий мостик над рекой на виду своего посёлка. Оленёнок дремал на руках, просыпался каждые пять минут и беспокойно возился, требуя молока.
Звук выстрела слабо донёсся до Молчанова из ущелья Желобного. Он остановился. Балуются чуть ли не дома!
Когда вошёл во двор, Елена Кузьминична только руками всплеснула.
— Перво-наперво покорми малыша, — распорядился хозяин. — Смотри, весь рукав мне извалял, молока просит. А потом придумаем, что с ним делать.
Елена Кузьминична взяла найдёныша и пошла в кухню.
Оленёнок быстро освоился с соской. Он выпил почти литр сразу. Животик у него надулся. Довольный, сытый, мгновенно уснул и ножки откинул. Малыш ещё ничего не знал о жизни. Кто кормит — тот и мать. Где не обижают — там и родня. Где тепло — там и дом.
Молчанов не разделся и не отдохнул. Только скинул рюкзак и ушёл. Куда — не сказал. Вышел за посёлок, сел на пенёк у лесовозной дороги и стал ждать.
Первый же хлыстовоз притормозил возле него. Шофёр перевесился в дверцу и сказал:
— На Желобном стреляли, ты не слышал? Километра полтора-два от последней лесосеки.
— Слышал. Спасибо, — ответил он и приподнял форменную фуражку. Уточнение сделано.
Ещё посидел. Из леса вышли трое мальчишек. Увидели лесника — и к нему:
— Стрельнули в лесу, дядя Егор. На той стороне.
— Слышал, хлопцы. Спасибо. Опёнков ещё нету?
— Не-е… Мы за цветами. Гля, каких набрали!
Уже затемно Егор Иванович постучался к Цибе. Михаила Васильевича не оказалось. Совпадение? Ждать, конечно, бессмысленно. И лесник вернулся домой.
— Ну и найдёныш твой! — смеясь, сказала Елена Кузьминична. — Уже играет. Чистый вертун, хобик какой-то.
— Вот и назови его Хобиком. Откуда раскопала такое игривое словечко?
— А я и сама не знаю. Попало на язык. Хобик так Хобик. Александру нашему забава.
Егор Иванович кивнул. Приживётся.
Утром он опять пошёл к Цибе.
Михаил Васильевич ещё не оправился от пережитого, а тут лесник. Он встретил его неспокойно, даже испуганно, засуетился, не знал, куда посадить и что говорить.
— Ты чего какой-то не свой? — спросил Молчанов.
— Нет, дядя Егор, это я от устатка. Вверх по реке ходил за корнем, до самого верхового, где граница заповедная. Поздно вернулся, все ещё ноги дрожат.
— Покажи, что за корень собираешь?
— Не донёс я груза, оставил рюкзак на полдороге, сейчас пойду за ним.
Глаза Цибы бегали, он никак не мог смотреть прямо в лицо Молчанову и потел, потел, вся лысина как бисером покрылась.
— Ой, врёшь, Миша! — сказал Егор Иванович.
— Как перед богом! Хошь, матерью родной поклянусь…
— Не хочу. А ты не слышал, кто это в Желобном стрельнул вчера?
— Так я знаешь где был на вечерней-то заре!
— Откуда тебе известно, что на заре? — Теперь лесник не сводил острых глаз с растрёпанного лица Цибы.
— А разве я сказал — на заре? Это ты сам, дядя Егор.
Молчанов покачал головой.
— Ну, Мишка, быть тебе в тюрьме!
Циба вдруг обиделся:
— Я что, убивец какой или ворюга? Чего ты меня тюрьмой пугаешь? И вообще, дядя Егор, уж больно ты придираешься ко мне. То одно, то другое. Я терплю, терплю, но сколько же можно…
— За рюкзаком сейчас пойдёшь?
— Можно и сейчас. А что?
— С тобой хочу пройтись, мне тоже в ту сторону.
Циба вздохнул. Он устал врать.
— Нет уж, как-нибудь сами управимся. Без провожатых, — с неожиданной грубостью ответил он.
Молчанов ушёл, твёрдо убеждённый, что Циба замешан в этой новой истории.
Налегке, с одним карабином, Молчанов пошёл по ущелью.
Низкие облака висели над Кавказом.
В лесу установилась гнетущая тишина, птицы не пели, кусты не шевелились. Только гремел ручей да где-то впереди громко каркали растревоженные вороны.
Егор Иванович пошёл прямо на этот вороний гвалт. Дело верное: санитары леса нашли себе какую-то работёнку.
Предположение не обмануло его. Над южным склоном, где росли редкие пихты, кружили хищники.
То, что увидел Молчанов, могло растрогать самое твёрдое сердце.
…Медведица так и не дотянулась до убийцы. Она проползла ещё метров десять, но тут силы оставили её, и она скатилась прямо на площадку перед берлогой. Больше медведица не двигалась. Всю ночь медвежата, еле живые от страха, просидели у трупа матери. А утром, когда слетелось вороньё, они, поражённые странной неподвижностью всегда такой заботливой родительницы, злые от голода и встревоженные, все ещё сидели около неё и сердито клацали зубами, отгоняя наглеющих птиц.
Шорох кустов и фигура человека, вдруг появившаяся в десяти метрах от берлоги, так напугали малышей, что они бросились в разные стороны и проворно залезли на деревья.
— Вот оно что! — сказал Молчанов и тронул носком сапога уже остывшее тело медведицы. Не обращая никакого внимания на медвежат, затаившихся на жиденьких ветках граба, он стал изучать следы и скоро отыскал место, где сидел охотник. Здесь на глинистом грунте отпечаталась уже знакомая ёлочка от резиновых сапог. Все тот же след.
Медвежата упорно сидели на грабах. Лесник вернулся, глянул на одно деревцо, на другое.
— Сколько же можно? — спросил он. — Слезайте, орлы.
Медвежата полезли выше. Первый из них добрался до вершинки, хотел было перехватиться и вдруг потерял равновесие. Бурый шарик только чиркнул о нижние ветки. Не вскрикнув, медвежонок резко ударился о камни. Молчанов подошёл, нагнулся. Медвежонок был мёртв.
— Ах ты, дурачина… — грустно сказал он и заспешил к другому деревцу. Если ещё и этот вздумает прыгнуть…
