Принцесса слушала его молча. Он не говорил ей ничего нового, но, странное дело, она почти верила его словам, а может, просто панически боялась продления истязаний и находила утешение в неторопливой, убеждающей манере речи канцлера.
Помолчав, она тихо сказала:
– Я могла лишь полагаться на волю Божью и думала, что у меня другая судьба.
– У принцесс крови нет другой доли. И вы, миледи, должны уразуметь всю важность возложенной на вас миссии и гордиться тем сознанием, что от вас зависит судьба двух народов. Ваши личные интересы по сравнению с этим ничтожны, а все эти чувства и любовь – эфемерны...
Мэри поникла, склонив голову. Вспомнила унижение Брэндона и его отказ от неё, и слезы с новой силой хлынули из её глаз.
– Я так надеялась, так любила... Но со мной никто не пожелал считаться! Почему же я должна уступать, если никто даже не задумался, как ужасен для меня этот союз? Нет, я все понимаю, но не могу. Я росла вместе с моей любовью, она стала частью меня. И я верю...
Она даже выпрямилась, тут же застонав от боли, но докончила:
– Omnia vincit amjr[12].
– Но любовь ли это, Мэри? – тихо спросил Вулси.
– Что вы хотите сказать?
Канцлер облокотился плечом о стену и вздохнул.
– Настоящая любовь, девушка, не бывает столь эгоистична. Настоящая любовь всегда готова к самопожертвованию, к отказу от чего-то, ради того, кого любишь. Если же сил отказаться нет – это не любовь, это удовлетворение самолюбия, или же... Да что угодно – желание, похоть, игра, увлечение, но не любовь.
– Смотря от чего приходится отказываться, – заметила Мэри.
– Отчего бы ни пришлось. Но если желание настоять на своем выше любви – значит, любовь мелка и только грозит бедой тому, кого она избрала.
Он склонился к ней.
– Вы знаете фразу: indignftio principes morf est[13].
Мэри вздрогнула.
– Генрих не пойдет на такое!
– В отношении своей сестры – возможно. Но в отношении предавшего друга? Вы ведь отлично понимаете, какой опасности подвергается Чарльз Брэндон за то, что осмелился играть с вами в эти игры.
В первый миг Мэри испугалась. Она помнила, что говорил Чарльз об угрожавшей ему опасности. Но он сумел вывернуться. Даже ценой её позора! И она постаралась сказать как можно равнодушнее:
– Чарльз Брэндон не ответил на мои чувства. Он, прежде всего – слуга короля.
– Это, несомненно, делает ему честь, – с охотой поддержал Вулси. – Но вы сами своим упрямством подставили его под удар. И добавил почти с издевкой:
– Легко же вы играете его головой.
Теперь она молчала очень долго. Вулси даже показалось, что он слышит бешеный стук её сердца.
– Что вы хотите сказать? Его ведь только изгнали... – прерывающимся голосом произнесла принцесса.
– Изгнали? Уже одно это достаточно, чтобы разбить все планы этого честолюбца. А Брэндон честолюбив настолько, что даже имел дерзость поднять глаза на сестру своего сюзерена.
Он допустил ошибку. Лорд-канцлер понял это, когда по губам девушки скользнула улыбка.
– Тот, кто не рискует, то ничего не выигрывает.
– Вот вы оба и доигрались, – вздохнул Вулси. И добавил, словно рубанул с плеча: – Брэндон арестован. Он в Тауэре.
Вулси едва успел её подхватить, когда она лишилась сознания. Третий раз за сегодня.
«Так недалеко и до горячки дойти», – раздраженно думал Вулси, облокачивая бессильное тело девушки о стену. Он не стал отливать её водой, просто начал похлопывать по щекам влажными ладонями. Наконец Мэри открыла глаза. Какое-то время она ещё туго соображала, но когда начала плакать, а потом залилась нервным сухим смехом, Вулси понял, что она окончательно все уразумела.
– Если с головы Брэндона падет хоть один волос... я не отвечаю за себя! – Не такой реакции ждал канцлер.
– С головы нашего прекрасного Брэндона падет не один волос, а все, причем вместе с головой. И ты, малышка, даже можешь считать себя его палачом.
Это было сказано сухо, почти равнодушно.
Она вновь зарыдала и вновь смеялась, её всхлипывания, смешанные со смехом, производили тягостное впечатление. Вулси спокойно ожидал, пока она успокоится, ходил взад-вперед, то входя в освещенный факелом круг, то удаляясь в тень. Наконец принцесса взяла себя в руки, вытерла слезы, перестала смеяться, даже попыталась вести себя с достоинством.
– Ваше преподобие, что можно сделать? Ведь Брэндон не только мой возлюбленный, но и ваш друг.
– Союзник, – уточнил канцлер. – А при дворе это больше, чем просто друг. Поэтому я заинтересован не только в его спасении, но и в возвышении. Однако дело сейчас не в нем, в вас.
Он подсел к ней, вмиг превратившись из сурового политика в доброго друга. Но в глубине души он давно решил, что эта девчонка с её искренними чувствами выглядит более чем глупо – опасно. И тем не менее, понимая, что люди ценят в других то, что присуще им самим, он решил сыграть в ее игру – в откровенность. Поведал, что и он, несмотря на свой сан и положение, имел неосторожность полюбить хорошую, простую женщину. Конечно, как духовное лицо, он не может узаконить их отношения, но он любит свою избранницу и создал все условия, чтобы она была ограждена от кривотолков и ни в чем не нуждалась. Что ещё он может? В жизни надо уметь довольствоваться тем, что доступно и не зариться на большее. Поэтому у них с его Бес спокойные, постоянные отношения. По сути дела, они даже счастливы. Но эта связь держится в тайне, хотя они и имеют незаконнорожденных детей. Он не сказал принцессе, что эти дети были лишь плодом удовлетворения его похоти. Нет, он говорил о любви, о высоких чувствах, давая ей понять, что понимает и сочувствует ей.
Мэри глядела на него широко распахнутыми глазами. С ней никто ещё так не разговаривал, и это откровение солидного государственного мужа перед ней, юной девушкой, и смущало и импонировало одновременно. Он улыбался, и она должна была признать, что канцлер может быть даже обаятельным. И то, что он поверяет ей свою душу, невольно растрогало ее. Ей ведь говорили, что он циничен и подл, а он столь доверился ей, открыл свою тайну. Может, он играет? Но разве можно так открыто выставлять напоказ то, что духовному лицу следует скрывать в первую очередь – своих бастардов. Юная принцесса забывала только об одном: для женщины незаконнорожденное дитя – позор, для мужчины – признание его мужской состоятельности.
Так или иначе, Вулси добился своего: лицо принцессы смягчилось, она стала доверять и сочувствовать ему. И тогда он сказал, что понимает её чувства, её любовь к красивому молодому мужчине и страх перед стариком-иноземцем, которому её отдают.
– Известно ли вам, миледи, что Людовик стар, страдает подагрой, что у него больное сердце и слабые легкие?
Эта откровенность даже шокировала девушку. Мэри осторожно сказала, что ей только и расписывали достоинства жениха, говоря, какой Валуа прекрасный человек и правитель.
– Что ж, тогда я вас утешу. Ваш жених не только слаб и болен, но он и не проживет долго. И это наш с вами козырь.
«Наш с вами», – сказал лорд. Мэри даже не заметила, когда они стали союзниками, а он пояснил:
– Вам стоит сказать брату, что вы выйдете за Людовика, но с условием, что если он умрет, то вы сами можете выбирать себе супруга во втором браке. Пусть Генрих пообещает, пусть поклянется, что примет ваши условия, и тогда вы станете покорной ему.
Мэри растерянно заморгала. Она ещё не жена Людовика, он ещё надеется сделать с ней дюжину маленьких Валуа, а они уже его похоронили! Ужасно. Но отчасти забавно. Неожиданно она получила надежду, и облегчение.
– Но согласится ли мой брат на такое условие?
– Конечно. Для него сейчас самое главное – союз с Францией. Последствия же... О, последствия мы обсудим потом.
Да, это был её шанс. Но как все просто.
– Я заставлю его дать мне эту клятву! – уверенно сказала Мэри.
