тетрадь пропала. То ли потеряны стихи, то ли присвоил их кто-то. Ухадинец, далёкий от поэзии, махнул рукой и забыл. А я вот забыть никак не могу. В океане талантливого и бездарного воспевания страны Советов, Ленина, Сталина и коммунизма очень ярко прозвучал бы сегодня бунтарский мощный голос УхI МухIамы. Голос человека, что сочинял не для того, чтобы его напечатали, не для государственных наград, а потому что природа его была такой! Который писал не за письменным столом в душном кабинете, вымучивая каждую строчку, а так же, как и жил, как стрелял, дрался, уходил от погони, слившись со своим конём, бешено несущимся по нашим горным тропам, уносящим хозяина от верной смерти.
Будалаи, шайтаны и охотники
— Историй, как шайтаны или будалаи забирали детей, было много. Слышала в детстве от покойной бабушки, как некий гортнобец (Гортноб — это такое селение) нашёл в местности Маала Росо мальчика лет 16, непохожего на наших детей, — продолжила тётя.
— И что тут необычного?
— Дело в том, что мальчик этот был необычный. Он был не из наших, хотя был похож на наших детей. Одет был в какие-то шкурки, на голове шапка, связанная из травы. В руках держал посох с волосистым покровом наподобие рогов оленя ранней весной, а на спине у него висел небольшой мешочек из коры белой берёзы, привязанный сверху.
— Ты кто? Чей ты сын? — спросил гортнобец загадочного мальчишку, не понимая, как он мог оказаться в местности настолько отдалённой от аулов и людей. А тот ответил на чистом джурмутском говоре:
— Я сын ЦIодорил Ибрагьима… Мама моя умерла в день моего рождения, и отец мой умер незадолго до моего рождения, меня забрали к себе будалаи. Вот и хожу я по горам и ущельям, охраняю покой горных туров и лесных оленей. Мне пора… — сказал мальчик и, легко поднявшись по крутому скалистому хребту, исчез в облаках, окутавших вершину горы.
Гортнобец сильно испугался, кое-как дошёл до своей отары, а к вечеру понял, что заболел. То в жар его бросало, то такой озноб охватывал, что он дрожал весь. Перед его глазами мелькали картины прошедшего дня: густой туман, загадочный мальчик, его одежда, неподвижные его глаза, непонятная ухмылка на лице и слова, которые, словно круглые камешки, выпадали из его рта, и эхо билось между скал, повторяя: «Я сын ЦIодорил Ибрагьима… Ибрагьима… Ибрагьима!!!»
Эти слова не отпускали несчастного чабана. Его ещё удивило это странное, доисламское имя — ЦIодор, ведь ЦIодорил Ибрагьим значит «сын Умного по имени Ибрагьим».
Когда другой чабан, совсем уже старик, пришёл его сменить, то сразу и не узнал, а узнав, вскрикнул:
— Что с тобой? На тебе лица нет!
И гортнобец рассказал обо всём: как встретился с загадочным мальчиком и как тот исчез среди скалистых вершин и облаков, сказав, что идёт ухаживать за горными турами и лесными оленями.
— ЦIодорил Ибрагьим?.. — переспросил старик, задумался и замолчал.
— Ну, что? Почему ты замолк? — спросил гортнобец, торопясь получить от старшего хоть какое-то объяснение.
— От покойного дедушки я слышал удивительную историю о некоем ЦIодорил Ибрагьиме — она была почти как сказка. И более ни от кого и никогда это имя не слышал я до сегодняшнего дня, — задумчиво произнёс старик-чабан.
Он ненадолго замолчал, пытаясь вспомнить рассказ своего дедушки, и после раздумий продолжил:
— Жил, оказывается, у нас в ауле некий ЦIодор, заядлый охотник, и был у него единственный сын Ибрагьим. Про ЦIодора говорили, что он никогда не возвращался с охоты без дичи. В стрельбе был меток — хоть в глаз птичке. Дом его был богатым, но ЦIодор охоту не бросал, нравилось ему, и гордился он своим талантом. Один набожный человек предупредил его, мол, не будь таким алчным, знай меру, у тебя семья — ты да сын, а сушёного мяса полная веранда. Не будет бараката твоему дому, если и дальше будешь так охотиться. Аллах всем людям дал ризк в виде дичи, не только тебе. Не послушал ЦIодор старика и бросил высокомерно: «Аллах мне дал зоркий глаз и умение метко стрелять, чтобы я взял столько дичи, сколько мне надо». Опечалился старик, когда ЦIодор так ответил, чувствовал, что человек накликает на себя беду.
— Почему же он Умный, если был так глуп? — спросил гортнобец.
— Люди назвали его так за удачливость в охоте. Но, оказалось, не очень умный. В один холодный зимний день вышел он на охоту. На тропинке, которая шла вдоль отвесной скалы, было место, где снег лишь чуть припорошил, припрятал ледяной покров. На том месте соскользнул и полетел в пропасть меткий охотник ЦIодор. Сельчане его похоронили к вечеру, и все в один голос утверждали, что это знак сверху. Не зря, мол, набожный человек предостерегал его.
Вырос у него сын Ибрагьим. Тоже пошёл по пути отца. Охотился на туров и никогда не возвращался пустым. И его предупреждали старики: безбаракатное это дело, отец твой плохо кончил, знай меру! Но разум его был затуманен, успех опьянял, и всё тянуло его на альпийские луга, где пасутся стада горных туров. И стрелял ЦIодорил Ибрагьим в отборных туров с красивыми телами и большими рогами. Как-то на рассвете оседлал ЦIодорил Ибрагьим своего гнедого жеребца и направился на охоту. Встретил его у мечети тот почтенный старец, что предостерегал его отца.
«Сегодня пятничный день», — сказал старик, оглянувшись. Ибрагьим усмехнулся и продолжил свой путь.
А по преданиям старого Джурмута, весь дикий животный мир находится под опекой будалаов гор. Они охраняют их от бед, от слепой силы природы и злой силы человека. Во все дни можно охотиться, если знать меру. Но пятничный день — он особый. В этот день, как говорят, за турами и оленями присматривают девочки будалаов. И если кто убьёт оленя или тура в пятницу, того девочки будалаов проклянут, и кара настигнет нарушившего запрет.
Именно в пятницу пошёл на охоту ЦIодорил Ибрагьим. Змеёй прополз он по узкому карнизу вокруг скалы, обрывавшейся в пропасть, и выглянул из-за камня. Перед ним на отвесных скалах траву щипали два тура. Один был большой, со сломанным концом рога, а другой — помельче. Ибрагьим выстрелил. Скалы загрохотали в ответ, перебрасывая эхо друг другу, а потом утопили его в серебристой речке, что текла на дне ущелья. Маленький тур, словно камушек, брошенный ловкой рукой, легко прыгнул в сторону, затем вниз по отвесным скалам и исчез за поворотом. А большой на минуту встал как вкопанный, медленно опустил голову, будто пригнула его
