— Ничья, — сказала Ананси, и на глазах ее навернулись слезы.
— А где же твоя мать, где отец?
— Нет у меня уже ни матери, ни отца, — у мачехи я живу.
— О-о-о, бедная Ананси, бедная сиротка, — печально произнесла негритянка, гладя ее по голове.
— А откуда ж ты, матушка, можешь знать мое имя? — удивилась девушка.
— О-о-о, мне известны многие вещи, — засмеялась незнакомка. — Вот эта моя палочка многое-многое на свете повидала. Знаю я, что мачеха тебя бьет и что из дому тебя выгонит, если ты без ожерелья для Мироты вернешься.
Смотрит Ананси на негритянку и удивляется: видно, это какая-нибудь важная колдунья, если она все про всех знает. А негритянка продолжает:
— Да ты не огорчайся, мое дитя, со мной не пропадешь. Сними только с моих плеч этот мешок, а то уж очень я ослабела в дороге, да и пойдем вместе домой.
Ананси взвалила себе на спину мешок негритянки, и таким он показался ей тяжелым, что даже колени у нее подогнулись. Но ничего не сказала она негритянке — ни словечком не обмолвилась. Идет молча за старушкой, идет и ни о чем ее не расспрашивает. А солнце точно горячим пламенем обжигает ей голову, жара небывалая плывет с неба, у Ананси и сил уже нет двигаться — так она устала. Но незнакомая старушка палочкой подпирается и все вперед да вперед шагает.
Солнце уже скрылось за горами, и над миром воцарилась ночь. С гор повеяло ветром, внизу море зашумело, загудело, морские волны с грохотом бьются о берег, а негритянка с Ананси все шагают и шагают вперед.
Была уже глубокая ночь, когда они, наконец, остановились у маленького домика, скрытого в фиговой роще. Снизу доносилось тихое журчание ручейка, на небо выплыла луна, и в блеске ее лучей Ананси разглядела веера пальмовых листьев, мирно покачивающиеся над крышей домика. Смотрит Ананси, перегнувшись через низенькую каменную ограду, и глазам своим не верит: у подножия этой пальмы — тот самый родничок с фонтаном, что бьет в их деревне, тот самый, из которого она ежедневно воду набирала, тот самый, в глубине которого три девочки живут. Оглянулась по сторонам и видит, что и вокруг фонтана все такое же, как в их деревне: хижины белеют вдали, а там, внизу — дом мачехи, в нем окошки светятся, а вот тут — дорога к морю идет. Зачем же так долго-долго шли они по незнакомым, диким тропинкам, чтобы снова сюда вернуться? И опять удивляется, надивиться не может Ананси: ведь сколько раз в детстве приходила она сюда, к родничку, но никогда до сих пор ни этой скалы, ни этого домика, ни этой фиговой рощицы здесь не приметила. Откуда же они тут взялись? И кто она — эта незнакомая старушка?
Пока Ананси все вокруг разглядывала и удивлялась, негритянка открыла дверь и обратилась к ней:
— Ну, наконец-то мы и дома. Входи, входи сюда, Ананси, мы поужинаем. Ведь ты устала, мой мешок был нелегок, да и дорога была не короткой.
Сказав это, старая негритянка вытряхнула из своего мешка всего-навсего одно рисовое зернышко и одну горошину.
— Как же так, — удивляется Ананси, — это все, что там было, матушка? А ведь мешок показался мне таким тяжелым, как будто он был полон камней.
— Это еще что, ты у меня и не таких чудес насмотришься. Да-да, мое дитя, — смеется старушка, кладя рисовое зернышко в один горшочек, а горошинку — в другой.
— Ты тут за ужином пригляди, доченька, а как будет готов, — подожди меня, я к курам на минутку выйду.
А уходя, еще добавила:
— Да, чуть не забыла: если тут кот придет и захочет есть, гони его метлой.
С этими словами старая негритянка исчезла.
Сидит Ананси одна в домике, за горшками присматривает. Странно: одно только рисовое зернышко и одна горошинка, а такой душистый запах от них по всей кухне разносится.
Заглянула Ананси в горшочки и в ладоши от радости захлопала. В обоих горшочках полно еды: белоснежный рис с мясом — в одном, вкусный горошек — в другом. Только ешь и пальчики облизывай!
Вдруг из угла выскочил бурый кот и начал пронзительно мяукать. Он терся о ноги Ананси, мурлыкал, даже руки ей лизал, как собака, а был он такой тощий, что все его кости пересчитать можно было, а на его тоненькой шейке круглая голова еле держалась от истощения. Да и старый он был, видно, — и усы, и вся мордочка были седые, и даже шерсть у него повылиняла.
— Нет, нет, не могу я тебя метлой погнать, бедняга ты мой, сиротинушка! Я дам тебе немножечко рису с мясцом, пока твоя хозяйка не вернется, — говорит ему Ананси.
Накормила она кота и так и присела тут же от удивления: ведь кот-то едва рису поел, а спина у него сразу стала гладкая, шерсть — блестящая, лоснится, весь он округлился, запавшие бока жирком налились. Щурит он свои зеленые глаза от удовольствия, хвост выгибает и спать укладывается.
Все хорошо, все прекрасно, мои дорогие, но тем временем смотрит Ананси, а рис и горох из котелка почти исчезли, и от всего ужина на дне чуть-чуть еды осталось.
Огорчилась Ананси. Ведь она коту и дала-то всего ничего, совсем немножко, а добрая старушка еще подумает, что Ананси сама все это съела. Что делать?
А тут кот с колен Ананси соскочил, к дверям прыгнул и исчез в темноте. В домик вошла негритянка и говорит:
— Ну, теперь и мы можем поужинать. Дай-ка мне рису, доченька, и горошку — уж очень я голодна. И себе еды возьми, поешь досыта.
Ананси даже покраснела со стыда, со страхом остатки еды из котелочка выскребла, а себе совсем ничего не оставила.
— Что же ты мне ужина пожалела? — смеется негритянка, белками поблескивая, — дай побольше, сегодня я проголодалась на славу. А себе ты почему ничего не взяла?
— Я уже поела, матушка, — прошептала тихонько Ананси, — это все, что осталось.
— О, это нехорошо, нехорошо, моя малютка, — говорит старушка, — что ж ты не подождала меня, сама все съела?
Ананси покраснела, глаза отвела, но промолчала, не сказала ни слова.
Рассмеялась старушка добродушно, по волосам Ананси погладила и говорит:
— Да уж ладно, ладно — все знаю. Верно, ты моего кота накормила, правда? Меня-то уж ты не обманешь, Ананси. Но зато теперь я знаю, какая ты характером. Я ведь нарочно вышла и в кота превратилась, чтобы тебя испытать: сжалишься ты над бедным существом, или нет? Ну, а сейчас смелей бери ложку и ешь, мое дитя.
Смотрит Ананси, а в миске белый рис паром пышет, горошек золотится, — сам просится в рот, а старая негритянка смеется так, что морщинки от глаз ее по всему лицу разбежались.
Наелась Ананси досыта и спать легла. А ранним утречком, едва лишь солнце взошло, разбудила ее старушка.
— Вот тебе зернышко проса, ступай в сарай, вон там — за тем фиговым деревом, где родничок бьет, накорми моих кур. Только смотри, дочка, не подходи к тем наседкам, что на яйцах сидят. Как бы они ни кудахтали, как бы ни звали: «Иди ко мне! Иди ко мне!» — ты к ним не прикасайся, яиц у них не бери, ступай к трем наседкам, которые на тебя начнут крыльями махать, перьями трясти и кричать: «Иди прочь! Иди прочь!» К ним-то ты и подойди, да не бойся, возьми у каждой по одному яйцу. Только, смотри, черных яиц не трогай, бери лишь голубые и, не оборачиваясь, возвращайся ко мне сюда.
Ананси взяла зернышко проса и пошла в курятник. Сыпала, сыпала целыми горстями, а проса в ее руках не убывало, а прибывало. Куры сбежались, клюют, кудахчут, друг у друга зернышки вырывают. Лишь наседки, что в гнездах яйца высиживают, не слетелись к ней. Подошла к ним Ананси с кормом, но как только черные куры увидели ее, так и всполошились: «Иди ко мне! Иди ко мне!» Ананси, помня слова старой негритянки, в их сторону даже не посмотрела. А в углу три курочки сидят, перепуганные, нахохлившиеся, крыльями бьют, глаза со страху закрыли и изо всех сил кричат: «Иди прочь! Иди прочь!»
Ананси насыпала им зерна, но курочки к просу и не притронулись, только еще больше сердятся, нахохлились, сердито кудахчут, своими желтыми глазками на Ананси зло посматривают.
Ананси их по белым перышкам погладила, зернышек им подсыпала и говорит им миролюбиво: «Вы не бойтесь меня, дорогие, я вас не обижу, смотрите — я зернышек вам принесла вкусных, ешьте, ешьте. Я у вас лишь по одному яичку возьму. У вас их много, вы уж не пожалейте мне!»
Успокоились тогда курочки, из рук Ананси клюют, дружелюбней Ананси в глаза поглядывают. Взяла девушка у каждой из них по одному яичку голубому, а к черным и не прикоснулась. Курочки сидят себе спокойнехонько, кудахчут и просо клюют.
Поспешила Ананси к старушке, бежит в дом без оглядки. Тут старая негритянка ей говорит:
— Пришло уж твое время, доченька, идти за своей судьбой. Ступай к фонтану, что там внизу журчит, попрыскай яйца родниковой водой, а потом выйди на дорогу, что ведет на поля ананасов. На первом повороте брось одно яичко и поскорей беги дальше, второе яичко брось на втором перепутье и опять беги, а третье — бросишь там, где дорога в гору пойдет.
Попрощалась Ананси с доброй старушкой, обняла ее, за гостеприимство поблагодарила.
