Читаем без скачивания Моя любимая жена - Тони Парсонс

Эта темная полоса тянулась по ее плоскому и упругому животу от пупка до самой границы волос на лобке. Еще одна тайна, которую хранило тело Цзинь-Цзинь. Нет, пожалуй, единственная тайна. Татуировка на веках, крошечные мизинцы на ногах и шрамы на коленках были просто отметинами. Об этих шрамах Цзинь-Цзинь рассказывала даже с гордостью. Они с девчонками забирались на стену и прыгали вниз. Цзинь-Цзинь называла это «воспитанием смелости».

Итак, шрамы на коленках — от избытка смелости, татуированные веки — от подростковой глупости, изуродованные мизинцы — от бедности. О происхождении темной полосы Билл не спрашивал. Он знал, что это такое. Это был след прерванной беременности.

Билл считал так до вчерашнего вечера. Увидев темную полосу впервые, он сразу подумал о неудачно сделанном аборте. Его не интересовало, когда и от кого Цзинь-Цзинь забеременела. Возможно, от какого-нибудь чанчуньского парня. Или от шанхайского мужчины. Кем бы тот ни был, эта часть прошлого Цзинь-Цзинь совершенно не волновала Билла. Как говорил ему доктор Кхан? В этой стране сделать аборт проще, чем удалить зуб. Скорее всего, Цзинь-Цзинь дотянула до такого срока, когда пришлось резать.

«Что ты скажешь теперь, дерьмовый всезнайка?» — мысленно спрашивал себя Билл, пока возвращался в отель.

Чо-Чо — вот настоящая причина, заставившая Цзинь-Цзинь бросить преподавание. Зарплаты учительницы английского языка в средней школе номер двести пятьдесят один не хватало, чтобы растить ребенка и помогать семье. Поэтому она бросила любимую работу. Поэтому она жила в «Райском квартале» и старалась быть практичной.

Билл недоумевал, почему он не присмотрелся внимательнее к темной линии на ее животе. Он ведь даже знал, как это называется у медиков. Linea alba (белая линия), когда следа от кесарева сечения не видно, и linea nigra (черная линия), когда след заметен.

Такую же темную линию Билл не раз видел на белоснежном животе своей жены. В моменты их близости он любил проводить губами по всей ее длине. Делая это, он всегда думал о Холли — их маленьком ангеле.

Цзинь-Цзинь принесла с собой шерстяные леггинсы, сказав, что мама беспокоится, как бы он не замерз. Билл послушно надел их. Чанчунь еще спал. Они побрели по пустынным улицам к городскому парку. У самого входа в парк Цзинь-Цзинь вдруг остановила Билла и стала рассказывать об отце Чо-Чо.

Билл и здесь поспешил с выводами. Он почему-то представлял себе парня, которого Цзинь-Цзинь любила со школьных лет. Женщинам свойственно оставлять ребенка от любимого мужчины. Все оказалось не так. Цзинь-Цзинь полюбила женатого банковского служащего. Возможно, их отношения продолжались бы и дальше, но вмешалась ее мать. Она узнала, где работает этот человек, явилась в банк и стала кричать, что он позорит ее дочь. Они расстались. Возлюбленный Цзинь-Цзинь не захотел бросить свою жену. А Цзинь-Цзинь не захотела избавляться от ребенка.

— Я всегда знала, что сохраню своего малыша, — сказала она.

Когда Билл с семьей только поселились в «Райском квартале» и Цзинь-Цзинь была для него просто высокой китаянкой, за которой приезжает серебристый «порше», он как-то спросил себя: способна ли вообще такая женщина любить?

Он мыслил привычными западными представлениями. Шейн, который вроде бы хорошо знал Китай, тоже недалеко ушел от западных штампов. По сути, их суждения мало чем отличались от взглядов тех пьяных английских подонков.

Но это был не секс ради денег. Это был секс ради выживания. Такие, как Цзинь-Цзинь, шли на содержание, чтобы прокормить своих близких. Тессу Девлин бесила практичность китайских женщин. А они и не могли быть иными. Их детство и юность проходили в нищих деревнях или унылых городах вроде Чанчуня, где нечего ждать и не на что надеяться.

У входа в парк стоял киоск. Цзинь-Цзинь купила им по лакомству — нечто напоминающее глазированное яблоко на палочке.

Самым оживленным местом парка оказалось замерзшее озеро, где катались не на коньках, а на деревянных ящиках с приделанными к ним полозьями. Полозья тоже были деревянными, сделанными из укороченных лыж. Если скейтинг-ринг пришел в Китай с Запада, то ящики на полозьях, как объяснила Цзинь-Цзинь, — старинное китайское развлечение.

Она предложила покататься. Билл согласился. Они взяли напрокат пару ящиков и отправились покорять чанчуньский лед.

«Я люблю ее». Эта мысль пронзила Билла, едва он выкатился на исцарапанный полозьями лед. Он смотрел, как грациозно движется Цзинь-Цзинь, как удивительно красива она в своей желтой куртке на фоне окружающей белизны. Он смотрел на ее смеющееся лицо, сияющие карие глаза и понимал, что влюбился. Он не мог не влюбиться в нее. Билл не смотрел, как и куда он едет на своем ящике. Он смотрел только на Цзинь-Цзинь. «Я люблю ее».

— Вильям! Сворачивай в сторону! — крикнула она.

Он каким-то чудом сумел избежать лобового столкновения с двумя мальчишками-подростками, несшимися на приличной скорости. Но равновесие он все-таки потерял. Ящик опрокинулся, и Билл вылетел на заиндевелую траву. Сзади слышался веселый смех Цзинь-Цзинь. И вдруг смех захлебнулся.

Билл вскочил на ноги и сразу понял, что случилось. Цзинь-Цзинь не сумела затормозить. Ее ящик налетел на его опрокинувшийся ящик, она упала и поцарапала затылок об острый конец торчащей лыжи. Билл бросился к ней. Рана была неглубокой — капюшон куртки погасил силу удара.

Билл откинул капюшон и припал губами к пораненному месту, стараясь остановить кровь.

— В парке есть врач? — спросил он.

Цзинь-Цзинь снова засмеялась.

— Когда я прыгала со стены, врачей рядом не было.

Биллу вдруг захотелось на ней жениться. Как и тогда, в Гуйлине, ему захотелось растянуть эти минуты в морозном чанчуньском парке, превратив их в вечность. Он любил Цзинь-Цзинь.

Внешний мир напомнил о себе, когда Билл включил мобильник.

«У вас двенадцать пропущенных звонков», — бесстрастно уведомил механический голос.

Теоретически он знал: сердце отца Бекки может дать внезапный сбой, и тогда… «скорая», клиника, палата и обычные слова врачей: «Мы сделали все, что было в наших силах».

Но Билл ошибся. Плохо было не с отцом Бекки. При смерти находился Холден-старший.

Билл прослушал сообщения голосовой почты, затем прокрутил их еще раз и только тогда начал осознавать случившееся. Его старика подвели легкие. Похоже, они начали барахлить уже давно, а отец это скрывал.

Ему стало стыдно. Пока он праздновал китайский Новый год, пока гулял с Цзинь-Цзинь, пока ласкал ее в гостиничном номере, встревоженная Бекка раз за разом звонила ему, не понимая, почему его мобильник не отвечает. Билл не осмеливался включать телефон: любой звонок от Бекки вынудил бы его изворачиваться и лгать.

Билл собрал вещи и поехал в аэропорт. Цзинь-Цзинь он позвонил уже из такси, чтобы она не рванулась за ним в Шанхай. Он не хотел лишать ее праздника. Похоже, он и так умел лишь портить жизнь тем, кто рядом с ним.

В такси Билл снова прослушал все двенадцать сообщений. От голоса жены что-то внутри начинало трястись и рушиться. Бекка говорила спокойным, усталым голосом, стараясь сдерживать эмоции. Это был голос женщины, которая слишком хорошо знала своего мужа и любила его намного больше, чем он заслуживал.

Когда летишь из Азии в Европу, возвращается не только «украденное» у тебя время. Настоящее стирается, и к тебе возвращается прошлое. Оно стремительно надвигается на тебя, и эту лавину не остановить.

Всю ночь Билл провел в холодном чанчуньском аэропорту. Только под утро ему удалось достать билет на рейс компании «Дрэгон Эйр» и вылететь в Шанхай. Старый, тряский самолет был забит до отказа. В пудунском аэропорту Шанхая Билл просидел еще несколько часов, ожидая рейса на Лондон.

Есть не хотелось. Билл пошел в бар и заказал чашку чая, попросив сделать покрепче. Девушка-китаянка подала ему чашку. Билл сел за ближайший столик и стал медленными глотками пить обжигающую жидкость. Когда он делал последний глоток, спохватившаяся барменша с извинениями принесла ему блюдце. Впервые за все это время он улыбнулся.

Сев в теплый, уютный самолет, взявший курс на Хитроу, Билл рассчитывал поспать. Но сон не шел. Тогда он стал представлять, как Бекка и Холли ждут его, стоя у дверей зала досмотра. На них обеих теплые спортивные куртки, такие же теплые брюки цвета хаки, а под куртками — одинаковые розовые футболки. Стоят, словно два солдата: большой и маленький. У него есть несколько часов, чтобы подготовиться к встрече… Чтобы придумать историю, которая будет тем лживее, чем убедительнее он станет ее рассказывать.

В голову Билла впервые пришла мысль о смерти. Лучше бы он умер тогда, когда в его сердце не было никого, кроме жены и дочери.

В его жизни все складывалось хорошо и просто. Он сам ее усложнил и испоганил. Чем меньше миль оставалось до Хитроу, тем пронзительнее Билл это сознавал. Ну почему только сейчас он начал понимать очевидные вещи? Почему только сейчас затосковал по «старым добрым временам», когда он мог не выключать телефон, когда мог любить без лжи и смотреть в глаза жене и дочери, не испытывая стыда?