потребления и воспевал византийские ценности. Таковы были взгляды Константина Леонтьева, консула в Албании. Николай Данилевский, которого часто упоминают вместе с Леонтьевым, был натуралистом (но он отвергал Дарвина) и прославился своей книгой «Россия и Европа», мощным залпом критики в адрес Запада. Европа, по его мнению, была русским не только чужой (чуждой), но и враждебной, ее интересы были диаметрально противоположны интересам России.
Сомнительно, нужно ли считать Леонтьева и Данилевского славянофилами. Они думали, что время того движения прошло. Они были антилибералами и антизападниками, и это вызвало любовь к ним Александра Дугина и других, которые приняли их как своих наставников. Историческая основа, на которой была построена эта идеология, была, по меньшей мере, слаба. Поскольку, когда Россия имела дело с Европой девятнадцатого века, главной страной обычно была Германия, которую тогда вряд ли можно было считать «либеральной».
Данилевский и Леонтьев были также среди открывателей (или изобретателей) русофобии. У Леонтьева не было времени на идеализирование русского крестьянина или других славянских народов. Он был обскурантом — и в такой сильной степени, что почти стал современным и пророческим реалистом. К концу своей жизни он сделал вывод, что у западного капитализма и либерализма нет никакого будущего в России — и так как Восточная православная (византийская) традиция не могла быть восстановлена, то единственным будущим для России могла быть некая форма государственного социализма, которая обеспечила бы необходимую меру дисциплины (и репрессий), без которых вся структура общества распалась бы. Это чрезвычайно современный способ для описания сегодняшней российской ситуации.
Леонтьев был очень пессимистическим мыслителем и также очень честным. Он считал систематическое прославление прошлого России заблуждением, мечты о будущем России простой химерой. Лучшим, на что можно было бы надеяться, было сохранение статус-кво со всеми его недостатками. Другими словами, он предвосхитил мыслителей крайне правых нашего времени. Как консерватор он презирал славянофильство, которое он считал вульгарным, демократическим и потенциально опасным. Он выступал против агрессивной внешней политики славянофилов на Балканах и внутренней русификации в прибалтийских губерниях и других нерусских областях России. Его литературные взгляды очень отличались от взглядов его консервативных современников. Он предпочитал Толстого Достоевскому, и как писателя, и как патриота.
Леонтьев при жизни оказывал небольшое общественное влияние, в отличие от Данилевского, которого читали массово. Главный труд Данилевского был напечатан на основных европейских языках. Его политические взгляды были первоначально либеральными, и до некоторой степени он всегда оставался радикалом — он был самым красноречивым выразителем русской имперской миссии. Его часто сравнивают с Освальдом Шпенглером и Иосифом Сталиным, но такие ассоциации не следует преувеличивать. Как и Шпенглер, он верил в подъемы и падения цивилизаций. Как Сталин, он предусматривал тоталитарную систему своего рода. Но его перспективы, естественно, были очень далеки от варварства двадцатого века. Он верил в распад Запада и ожидал долгой и кровавой борьбы с Европой, из которой Россия должна была выйти победительницей. Как ученый, он без колебаний выступал за скорейшее внедрение в России современных технологий и наук. Он отвергал только копирование иностранных культурных и политических моделей: парламентской демократии, классовой борьбы и западного плутократического империализма. Некоторые из убеждений Данилевского были настолько смехотворны, что они вызывают сомнения в его здравомыслии, например, когда он писал, что западная государственность была основана на сильном притеснении, крепостничестве и вражде, тогда как русское правление было основано на доброжелательности, свободе и мире. В других случаях его комментарии кажутся совершенно нормальными, хотя и несколько экстравагантными.
Его защита российской экспансии не была мотивирована неогеополитикой и другими новомодными теориями, которые он посчитал бы полнейшей чепухой; он был вдохновлен верой в духовные ценности и мировую историческую миссию. Как и Достоевский, он полагал, что русские были единственным богобоязненным народом, и что они спасут мир: они были телом Бога. Только православие сохранило божественный образ Христа во всей его чистоте, и поэтому они могли стать проводником для других народов, которые сбились с истинного пути. Это то, что объединяет Леонтьева и Достоевского.
Трудно поверить, что те, кто в настоящее время постоянно упоминает Леонтьева и Данилевского, прочитали их на самом деле. Если бы они это сделали, то были бы очень обеспокоены.
Согласно этим антизападным мыслителям, позиция европейцев по отношению к России являлась русофобской. Это было неточно, хотя и не совсем притянуто за уши. Не только европейские левые видели в России главного врага свободы и прогресса, рассадника реакции дома и за границей.
Традиция видеть в России варварскую (или, по крайней мере, полуварварскую) страну, несмотря на все то, что попытался сделать Петр I, исходит с начала девятнадцатого века и публикации так называемого «Завещания Петра Великого» — которое было подделкой, сочиненной польским автором во Франции. Классической работой в этой области была «Россия в 1839 году» маркиза Астольфа де Кюстина. Кюстин был убежденным французским монархистом и консерватором; его сексуальная ориентация поставила бы его в неприятное положение в современной России. (Но то же самое можно сказать и о Сергее Уварове, российском министре просвещения, придумавшем известную фразу «православие, самодержавие, народность».) Однако то, что увидел Кюстин во время своей поездки в Россию, превзошло его худшие страхи. Он стал автором известной фразы о России, назвав ее систему правления «самовластием, ограниченной удавкой» (цареубийством). Больше всего его раздражал постоянный и проникающий повсюду правительственный шпионаж. Он писал: «Россия — нация немых; какой-то чародей превратил шестьдесят миллионов человек в механических кукол» (роботов, на современном языке); менталитет русских был менталитетом рабов. И если во Франции этот вид деспотизма был преходящим злом, то в России он был укоренившимся. У Кюстина было несколько бесед с царем. Было ли у императора желание и власть изменить систему правления? В этом Кюстин сомневался. Книга Кюстина (два тома, всего около тысячи восьмисот страниц) была запрещена в России, но некоторые экземпляры попадали в страну. Она была впервые полностью издана на русском языке в России в 1996 году.
Была ли она на самом деле поверхностной работой злорадного французского денди, несправедливой и неточной? Это была книга со значительными недостатками, хотя бы только потому, что Кюстин провел большую часть своего времени в двух самых больших городах страны. Но он приехал в Россию отнюдь не с предвзятым настроением; он был внимательным наблюдателем, и свои истории он не выдумывал. Как много позже писал Джордж Кеннан, «если мы даже согласимся, что «Россия в 1839 году» не очень хорошая книга о России в 1839 году, мы окажемся перед тревожным фактом, что это великолепная книга, несомненно, самая лучшая из книг о России Иосифа Сталина».
